Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Марек держал его голову.

— И что мне с этим делать?

— Так ты ж коллектор, — сказал первый.

И усмехнулся. Криво, одной стороной лица.

— Напомни ему, — сказал он. — Он должник, Марек. Самый старый должник в этом городе. Напомни ему, что он…

Тут он остановился.

Не потому, что умер — Марек чувствовал, что тот еще дышит. Он остановился, будто искал слово и не нашел, и лицо у него стало растерянное, как у человека, забывшего, зачем встал.

— Что он? — сказал Марек. — Первый! Что напомнить?!

Старик смотрел мимо него, в небо в проломе крыши.

— Носки, — сказал он.

— Что?

— Носки скажи ей, — сказал первый совершенно ясно. — Что я носил.

И умер.

Аленка подошла через минуту.

Марек не заметил, как она подошла. Он сидел на бетоне, держал голову старика на коленях и смотрел в стену.

Девочка встала рядом и долго молчала.

— Он умер, — сказала.

— Умер.

— Я видела, как ниточка порвалась. — Она села на бетон рядом. — Второй раз в жизни вижу.

Марек молчал.

— Дядь Марек, — сказала Аленка. — Он что-нибудь сказал?

Марек посмотрел на нее.

Он мог рассказать ей про то, что Игнат ничего не помнит. Про то, что тот пустой внутри, как ведро. Про то, что старик просил напомнить ему что-то и не успел договорить.

— Сказал, — ответил Марек. — Он просил тебе передать, что носил твои носки. Все время носил.

Аленка сидела на холодном бетоне и молчала.

Потом заплакала, тихо, безнадежно, как плачут дети, которые уже знают, что от их слез ничего не меняется, и все равно не могут остановиться.

Марек сидел рядом с ней над телом человека, у которого не было ни имени, ни лица, ни памяти о себе ни в одной живой голове.

Кроме двух.

А потом за стеной послышались шаги, и в пролом заглянул Геннадий — мужик, который девять лет был никем, а полчаса назад стал человеком. Он не убежал. Он стоял в проломе, мял в руках кепку, и по грязным щекам у него текло.

— Он что, помер? — спросил.

— Помер.

— Из-за меня?

Марек посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Не из-за тебя. Он за тебя заплатил, а помер из-за другого. Ты иди, парень. У тебя дочка в двенадцать лет думает, что папы никогда не было. Иди и объясни ей, что был.

Геннадий постоял.

— А как звали-то его? — спросил. — Я на похороны хочу прийти.

И тут Марек понял, что не знает.

Он знал этого человека полгода. Тот спас его на складе, ценой руки и двадцати лет жизни. Тот приходил к нему по ночам с записками семнадцать лет.

И имени у него не было. Не забылось — его не было, Сила забрала его девять лет назад вместе с лицом.

— Он говорил, что его звать никак, — сказал Марек.

— Так на кресте-то чего писать?

Марек посидел, глядя на мертвое, опавшее лицо старика.

— Напишем «первый», — сказал он.

Глава двадцать вторая. Первый

Хоронить его было нельзя.

Марек сообразил это только к утру, когда они уже привезли тело на дачу и положили в холодных сенях, накрыв старым покрывалом.

— Мне не дадут его закопать, — сказал он Лизе на кухне. — Ни один человек в этой стране не даст.

— Почему?

— Потому что для похорон нужна бумага. А для бумаги нужен покойник. — Марек говорил тихо, чтоб Аленка не слышала. — Имя, фамилия, год рождения, паспорт. Врач должен приехать и написать, кто умер и от чего. А кто умер, Лиза? Я даже сказать не могу. Я его полгода знал и не знаю, как его звать. У него имени нет. Его никто не помнит, значит, и в бумагах его нет, и в поликлинике нет, и нигде нет.

Лиза сидела, обхватив кружку.

— То есть он вообще как бы не жил, — сказала.

— Для всех, кроме нас, — не жил.

Витек стоял в дверях и слушал, а потом сказал:

— Значит, сами.

Марек посмотрел на него.

— Сами, — повторил парень. — Чего тут думать. Место есть, лопаты есть.

Место было. За Гнилым Углом, на бугре, стояло старое деревенское кладбище, и половина его давно заросла бузиной — те могилы, к которым уже некому приходить. Дальний угол вообще был поле полем, только бугорки под травой.

К деду Пахому пошел Марек.

Дед сидел на своей завалинке в валенках, курил и слушал не перебивая.

— Умер, — сказал он. — Кто?

— Родня моя, — сказал Марек. — Дед мой.

— А чего в город не везешь?

— Он документы потерял. Давно. Пока восстановишь, полгода.

Пахом попыхтел.

— И ты его хочешь у нас закопать.

— В дальнем углу. Где бузина. Там уж семьдесят лет никого.

Дед долго молчал, глядя куда-то в поле.

— Отца моего в сорок седьмом так же зарыли, — сказал наконец. — В Кемеровской. Без бумаги и без креста, потому что бумагу не выдали. Тридцать лет я его искал, а потом бросил.

Он затушил папиросу о валенок.

— Копайте, — сказал. — Только глубже метра сорока сантиметров, а то весной вода подходит. И лопаты у меня возьми, у вас-то какие лопаты, дачные.

Копали втроем полдня.

Земля была тяжелая, апрельская, глина с водой, и на глубине пошел лед. Марек и Витек копали, а Геннадий, приехавший к обеду, копал за двоих — как будто спешил, как будто ему надо было выложиться.

Он вообще был странный, этот Геннадий. Оброс, худой, с ввалившимися глазами, и все время оглядывался — не на людей, а по сторонам, будто проверял, что мир не пропал.

— Ты как? — спросил его Марек, когда они присели передохнуть.

— Не знаю, — сказал Геннадий. — Я, если честно, спать не могу. Все жду, что опять.

— Не опять.

— Умом-то понимаю. — Он поковырял глину лопатой. — А ночью просыпаюсь и первым делом смотрю, светится ли у меня свет, включается ли. Потому что тогда, в первый год, я включал, а никто не видел. Свет горит, а сосед снизу говорил, что у меня всегда темно.

Марек молчал.

— Я домой пришел, — сказал Геннадий.

— И как?

— Помнит. — Парень усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Все вспомнила. Как я пропал, как искала, как в милицию бегала. Она девять лет думала, что я загулял и уехал.

— А теперь?

— А теперь у нее муж, — сказал Геннадий просто. — Третий год. Мужик нормальный, я его видел, он мне сразу так и сказал: разбирайтесь между собой, я мешать не буду.

Он замолчал.

— Дочка меня не узнала, — сказал он. — То есть вспомнила, ей же тоже вернулось. Она говорит: