Тот, кто видит долги - Павел Белянов

лежала на коленях, как чужая вещь, которую он с собой носит. Дышал он неровно, с присвистом, и Марек этот присвист слышал даже сквозь тарахтенье автобуса.

— Может, ты в Каменке останешься? — сказал Марек. — Найдем чайную, посидишь, я сам дойду.

— Дороги не найдешь.

— Ты нарисовал.

— Я нарисовал, а там развилок пять, и все похожие. — Первый не отвернулся от окна.

— Не сотрясай воздух. Я двенадцать лет от этой дороги бегал. Дойду.

В Каменке была одна улица, магазин с решеткой на окне и памятник с облупленной звездой. Апрель тут еще не начался толком: снег сошел, но земля стояла мертвая, черная, и от нее шел пар.

Пошли за околицу, где начинался лес.

Двенадцать километров по весенней дороге — это не двенадцать километров. Колея была разбита трактором и залита водой, идти приходилось по обочине, по кочкам, а обочина проваливалась. Через час у Марека промокли сапоги. Через полтора первый начал останавливаться.

Он останавливался и стоял, опершись на палку, и дышал. Не говорил ни слова, не жаловался, просто стоял, набирал воздуха и шел дальше. Марек молчал. Один раз он попробовал подставить плечо, и старик так на него посмотрел, что больше Марек не пробовал.

Лес был мокрый и голый. Ольха, осина, ельник по низинам. Птицы кричали очень редко и как-то без охоты.

На третьем часу первый вдруг сказал:

— Ты когда меня уговаривал остаться, ты одного не понял.

— Чего?

— Я не потому иду, что дорогу помню. — Старик переставил палку в грязи. — Я иду, потому что она в тот раз мне дверь закрыла, а я стоял на крыльце и обрадовался. Понимаешь ты? Обрадовался. Пошел обратно и всю дорогу насвистывал.

Марек молчал.

— Двенадцать лет с этим ходил, — сказал первый. — Так что хватит.

Деревня стояла на бугре, у речки, и деревней ее можно было назвать по старой памяти. Домов было десятка полтора, а жилых — Марек посчитал по дыму — три.

Дом Марты стоял на самом краю, последний, дальше только поле.

Изба была старая, но чиненая. Свежий тес на крыше в одном месте, новый венец в углу, забор подперт колом. Двор чистый, дровяник полный. Все ровно, все прибрано, все руками одного человека, которому больше некуда девать время.

За домом стоял сарай, и оттуда, услышав шаги, заблеяли козы.

Первый остановился у калитки и не пошел дальше.

— Иди, — сказал. — Меня она сразу узнает и разговаривать не станет. Я тут постою.

— Ты еле стоишь.

— Постою.

Марек прошел двор и постучал.

Долго ничего. Потом стукнула щеколда, дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щели показалось лицо.

Марта была маленькая. Марек почему-то ждал крупную женщину, а она была невысокая, лет шестидесяти, в мужской фланелевой рубахе и платке, повязанном по-деревенски, назад. Лицо обветренное, а глаза серые и очень спокойные.

Она посмотрела на Марека, потом мимо него, на калитку, где стоял первый. И Марек увидел, как ее лицо закрылось, будто ставню опустили.

— Нет, — сказала Марта. — Уходите.

— Меня зовут Марек.

— Знаю, как тебя зовут. — Она уже толкала дверь. — Он тебе про меня рассказал, ты и приехал. Иди обратно, парень, тут для тебя ничего нету.

— У меня дома девочка, — сказал Марек.

Дверь остановилась.

Марта стояла в щели и молчала, и Марек говорил в эту щель, быстро, пока не закрылось:

— Ей двенадцать лет. Ее выловили при рождении, она десять минут не дышала, и Сила ее подобрала прямо там, на родильном столе. Она с этим родилась. Она лежала двенадцать лет на трубках, потому что тело не тянуло, а месяц назад ее отец отдал за нее жизнь, и она встала. И она видит нити, а лиц не видит. Совсем. Она мне сказала, что не помнит лица родного отца, только его нить.

Тишина.

— Я не за себя приехал, — сказал Марек. — Мне сорок лет, я как-нибудь дотяну. А у нее вся жизнь впереди, и я не знаю, что ей говорить. Я не знаю, чему ее учить и чему не учить. Я вообще ничего не знаю, а она у меня спрашивает.

Марта долго стояла за дверью.

— Одного пущу, — сказала наконец. — Тебя. Он пусть в сарае сидит, там тепло от коз. Не могу я его видеть.

В избе было темно и очень чисто.

Марек сел, куда указали, на табурет у стола, и стал оглядываться, потому что смотреть чужие дома было его работой.

И постепенно ему стало не по себе.

Дом был обжитой, теплый. Печь топленая, на веревке сушатся травы, на подоконнике луковицы в банках и при этом что-то в нем было не так, и Марек не сразу сообразил, что именно.

Не было ни одной фотографии.

Ни на стенах, ни на серванте, ни за стеклом в буфете. В любом деревенском доме на стене висит рамка, а в ней десять родных лиц, свадьбы, солдаты, дети. Тут не было ничего. Стены голые, только календарь за прошлый год.

И зеркала не было. Марек поискал глазами и не нашел ни одного.

— Ты не крути головой, — сказала Марта, ставя на стол чугунок. — Спрашивай, что хотел, и иди.

— Почему у вас фотографий нет?

Она глянула на него быстро и остро.

— А ты, значит, соображаешь.

— Это моя работа — соображать. Я по чужим кухням пятнадцать лет.

Марта села напротив, сложила руки на столе. Руки у нее были рабочие, в трещинах, с обломанными ногтями.

— Потому что фотография — это чужая память обо мне, — сказала она. — Или моя о чужих. Все равно. Это зацепка. Чем меньше зацепок, тем тише живешь.

— Тише от кого?

Женщина не ответила.

Марек решил не давить сразу и стал рассказывать.

Он рассказывал минут двадцать, по порядку, как рассказывал бы клиенту: про пустых, которых доил Ремез через своих провидцев, и про то, что часть пустых была не Ремезовой работы. Про надкус на нитях — про вырванный кусок, которого не должно быть. Про подъезд, где за полгода угасли четверо, и все оказались старыми должниками. Про карту с двадцатью четырьмя крестиками, которая ползла от края области к городу двенадцать лет. Про мертвую собаку в промзоне, теплую еще. Про то, как их звали ласково из-за цехов, и они бежали.

Марта слушала, не перебивая, и лицо у нее было без эмоций.

А потом Марек сказал:

— Пять дней назад я нашел женщину высохшую. И в квартире был не один. Кто-то стоял в коридоре и разговаривал со мной. Я его не видел.

Тут у Марты дрогнула рука.

Она это заметила и убрала