Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Ребенок смотрел ясными слепыми глазами и говорил: чисто.

— Хорошо, — сказал Марек, и у него от этих слов отпустило в груди. — Значит, хоть одна расплатилась и живая. Пойдем.

Уезжали в хорошем настроении.

Марек купил девочке мороженое, хотя было холодно, и она ела его в электричке, отламывая по кусочку, и рассказывала, как у мороженщицы ниточка пахнет сладким, а так не бывает, потому что ниточки не пахнут, и она не понимает, как это.

Марек слушал и думал, что вот, оказывается, бывает и так. Женщина взяла зло, заплатила своим, тяжело, но заплатила, и осталась жить. Долг закрыт. Счет сошелся.

Он даже подумал, что надо это записать в тетрадь. Что бывает, когда человек платит до конца и его отпускают.

Он это записал в тот же вечер.

Через пять дней он поехал к ней снова.

Сам не понял, почему. Ночью проснулся с тяжелым сердцем и лежал до утра, а утром оделся и поехал, никому ничего не объяснив.

По дороге придумывал причину: спросить, не заходил ли кто, узнать про сестру, привезти ей адрес той тетки с Тракторной, которая тоже поверила, — пусть общаются, вдвоем не так страшно.

На Шахтерской было тихо. Апрель, лужи, мокрый асфальт, воробьи в кустах.

Марек поднялся на второй этаж и позвонил.

Никто не открыл.

Позвонил еще. Постучал. Приложил ладонь к дереву, как делал всегда.

И почувствовал.

Из квартиры не тянуло ничем. Совсем ничем. Не холодом долга, не теплом жилья. Как от нарисованной двери на глухой стене.

Марек знал это ощущение. Однажды он его уже чувствовал — зимой, в хрущевке за рынком, у двери, за которой сидел никем не видимый Витек.

Только за той дверью был живой.

Дверь открылась легко. Она была не заперта.

Ольга лежала на кухне, у стола, на боку, в том же чистом халате.

Марек постоял в дверях, потом подошел и присел рядом.

Она была высохшая.

Не худая — высохшая, как высыхает яблоко, забытое на подоконнике: кожа обтянула кости, лицо стало маленьким, руки как палки. За пять дней из женщины ушло все, что в ней было.

На столе стояла кружка с чаем. Марек тронул ее машинально, привычным движением.

Чай был холодный. Просто холодный, потому что стоял долго.

Марек сел на пол рядом с телом и стал смотреть на нить.

Нити почти не было. От нее остался огрызок, короткий обрывок у самой груди, и он был обкусан по краю — тот же рваный, неровный край, который они видели у Валентины, у мертвого шофера, у собаки в промзоне.

А потом Марек увидел шов.

Тот самый шрам, про который говорила Аленка. Заросший рубец на нити, там, где полгода назад Тихой перебил на себя долг.

И под этим швом, чуть ниже, там, куда девочка не досмотрела, лежал долг Ольги.

Целый. Невзысканный. Он не сошел никуда, он просто спрятался под шрамом, как прячется гниль под коркой. Ольга платила по нему памятью, платила медленно, по кусочку, и заплатила бы, может, за десять лет — а долг все это время висел открытый.

Ребенок увидел зашитую рану и решил, что человек здоров.

Марек сидел на полу чужой кухни и держал в руках высохшую руку женщины, которая помнила его, потому что он ей не помог.

И тут он понял, что в квартире не один.

Никто не вошел. Половица не скрипнула, дверь не стукнула. Просто в воздухе что-то сдвинулось — так меняется комната, когда в ней открывают форточку и ты еще не понял, что сквозняк, а уже поежился.

Марек медленно поднял голову.

В коридоре, за дверным проемом, стояла темнота. Обычная темнота неосвещенного коридора, куда не доставал свет из кухонного окна.

И в этой темноте кто-то был.

Марек не видел ничего. И он вдруг подумал, что если бы тут была Аленка, она бы увидела, а он не увидит, потому что он видит нити, а у этого нить не как у людей.

— Не смотри туда, — сказал голос.

Голос был обычный. Мужской, негромкий, чуть сипловатый, как у человека, который много курит или давно молчал. Он шел из коридора и звучал так буднично, что Марек в первую секунду решил, что там сосед.

— Тебе не понравится, — сказал голос. — А мне не нравится, когда смотрят.

И вот тут Мареку стало по-настоящему страшно, потому что эти слова он уже слышал.

Их сказал ему Тихой, на улице под снегом, полгода назад.

— Ты кто? — спросил Марек.

Тишина.

— Я тебя знаю? — спросил Марек.

В коридоре что-то шевельнулось. Марек не увидел движения, он ощутил его, как ощущаешь, что человек рядом переменил позу.

— Знаешь, — сказал голос. — Плохо, но знаешь.

— Откуда?

— Спроси у себя, — сказал голос без всякой злости, будто советовал. — Ты столько лет не спрашивал. Спроси теперь.

Марек сидел на полу и чувствовал, как у него по вискам течет пот, хотя в квартире было холодно.

— Ты ее убил, — сказал он.

— Я ее взял, — сказал голос. — Она была должна и не платила. Ты и сам вон сидишь, за руку ее держишь, а к тебе она через год бы сама пришла с этим долгом, и ты бы с нее взял. Мы с тобой одно дело делаем, только я честнее. Я не рассусоливаю.

— Мы не одно дело делаем.

— Как скажешь.

И тут Марек почувствовал зов.

Тот самый, из промзоны, — мягкий, теплый, домашний. Иди сюда. Тут спокойно. Чего ты сидишь на полу, посмотри, поговорим по-человечески, ты же семнадцать лет хотел поговорить, только не знал с кем.

Марек стиснул зубы так, что заболела челюсть.

— Не выйдет, — сказал он. — Я твои удобные мысли за версту чую. Я на них пятнадцать лет смотрел.

— Знаю, — сказал голос. Почти с уважением. — Поэтому и не тороплюсь.

— А чего ты ждешь?

— Пока ты сам придешь, — сказал голос. — Ты придешь, Марек. Тебе больше не к кому. У тебя старик догорает, у тебя девчонка вон какая, у тебя вся память из города вынута, и ты по дворам ходишь и людям в лицо объясняешь, кто ты, а они смеются. Ты придешь.

Марек хотел ответить и не смог, потому что понял: тот знает про первого. Знает про Аленку. Знает даже про обход, про то, что его не помнят.

— Ты за нами смотрел, — выговорил он.

— Я за тобой семнадцать лет смотрю, — сказал голос.

И все.

Сквозняка не стало. Воздух в квартире встал на место, коридор стал просто коридором, и из него потянуло