Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Утром Марек взял Аленку и поехал на Шахтерскую.

— Ты в дом со мной войдешь, — говорил он в электричке. — Но говорить не будешь, ясно? Я сам. Ты только посмотри на ее нить и скажешь мне потом, на улице.

— А кто она?

— Мать Славы. Того парня, которого убили. — Марек помолчал. — Она у Силы просила зло. Чтоб убийце ее сына стало так же больно. И это зло пошло на тебя.

Девочка притихла.

— На меня?

— На тебя. Ты тогда лежала в Дубраве, и на тебе висел ее долг. От него ты и умирала. Твой отец его с тебя снял и взял на себя.

Аленка долго молчала, глядя в окно, за которым тянулись серые поля.

— Она плохая? — спросила наконец.

— Нет, — сказал Марек. — Она не плохая. У нее сына убили и подкинули иглы, чтоб все думали, что он колется. Она хотела, чтоб убийце было так же. Так все хотят, Аленка. Это нормально хотеть. Просто расплата пошла не туда, куда она думала.

— А она знала про меня?

— Я ей сказал.

— И что она сказала?

Марек посмотрел в окно.

— Сказала — пусть, — ответил он.

Аленка больше ничего не спрашивала.

Ольга открыла им сама.

И Марек с порога понял, что за эти месяцы с ней что-то сделалось.

Она не постарела. Она стала аккуратной. Раньше в ней была тяжесть, злая и живая, а теперь женщина стояла в чистом халате, с уложенными волосами, и в квартире было убрано так, как убирают, когда больше нечем себя занять.

— А, — сказала она. — Ты. По долгам.

— Помните меня? — спросил Марек.

— Помню. Ты приходил, отговаривал. — Ольга посторонилась. — Заходите. С ребенком, что ль?

Вот тут Марека и придавило.

Она помнила.

Все забыли, а она помнила, и Марек за секунду понял почему: он ведь ей не помог. Он приходил, предлагал, а она отказалась, и он ушел ни с чем. Забирают память у тех, кому помог. А у тех, кому не смог, ничего не забирают.

Единственные люди в этом городе, которые его теперь помнят, — это те, кого он не спас.

На кухне все было как в прошлый раз. Тот же стол, тот же сервант.

Только фотографии на серванте больше не было.

Марек сел, поставил Аленку рядом. Девочка сидела тихо, смотрела в сторону хозяйки, чуть повернув голову.

— Чаю? — спросила Ольга.

— Не надо. Я по делу, быстро.

— Ну говори.

Марек начал говорить: про висящие долги, про то, что по городу кто-то ходит и берет их себе, про то, что нельзя быть одной.

Ольга слушала, кивала, а потом сказала:

— Так у меня-то нету долга.

— Есть.

— Нету. — Она сказала это без спора. — Я его отдала уже.

— Чем?

Ольга помолчала. Потом встала, подошла к серванту и открыла ящик. Достала фотографию — ту самую, где Слава лет пятнадцати, в школьной форме, — и положила на стол перед Мареком.

— Вот, — сказала. — Гляди.

Марек посмотрел.

— Красивый парень был.

— Был, — согласилась Ольга. — Только я, знаешь, чего не могу?

Она села напротив и сложила руки.

— Я не могу вспомнить, в каком классе он это фотографировался. В седьмом? В восьмом? — Голос у нее был спокойный. — И школу не помню, в какой он учился. То есть номер помню, двадцать четвертая. А как я его туда первый раз вела, за руку, в первый класс, — вот этого нет. Пусто.

Марек молчал.

— Я его младенцем не помню, — сказала Ольга. — Совсем. Ни как рожала, ни как кормила. Я помню, что было, а картинок нету. Как в книжке, где страницы вырезали, а оглавление осталось. — Она подвинула фотографию к себе. — Я потому ее и убрала. Смотрю и не узнаю. Знаю, что сын, а не узнаю.

— Когда началось? — спросил Марек тихо.

— Постепенно. С весны. — Ольга поправила фотографию, чтоб та лежала ровно. — Ты ж мне тогда так и сказал: заплатишь памятью о нем. Я не поверила. Думала, пугаешь.

Она подняла на Марека глаза.

— Ты вот что мне объясни, — сказала. — Я ведь тогда решила: пусть берут что хотят, лишь бы этот гад свое получил. Я на все была согласна. А теперь сижу и думаю: а на это я соглашалась? На то, что я его маленьким забуду? — Она усмехнулась. — Ведь у меня, кроме этого, ничего и не было. Сын у меня всего один был и всего двадцать лет. И вот теперь я его двадцать лет теряю по кускам.

В кухне было очень тихо. За окном таял снег, капало с крыши в водосток.

— Я не про то говорю, что жалею, — сказала Ольга. — Я не жалею. Он свое получил, тот, кто Славку. Ты ж мне не соврал, он умер?

— Умер.

— Ну вот. Значит, справедливо. — Она провела ладонью по фотографии. — Только я не знала, что справедливость такая дорогая.

Марек сидел и не знал, что ей сказать.

Он мог бы сказать, что человек, который убил ее сына, умер не от ее проклятия, а потому, что сам лег под чужую смерть, чтоб спасти своего ребенка. Что этот ребенок сидит сейчас в двух шагах от нее, на табуретке, и слушает.

Но он не сказал.

— Я вам скажу главное и пойду, — сказал Марек. — Не сидите одна. Пусть кто-нибудь заходит каждый день. Есть у вас кто?

— Сестра в Кировском. Приезжает по субботам.

— Мало. Каждый день надо.

— Да зачем? — Ольга махнула рукой. — Мне уж брать нечего, ты сам сказал. Долг я плачу.

— Тому, кто берет, все равно, платите вы или нет. Ему важно, что долг еще не закрыт.

Женщина покивала, без всякого внимания. Марек видел, что она не поверила ни слову.

На улице он присел на корточки перед Аленкой.

— Ну?

Девочка думала.

— У нее ниточка странная, — сказала.

— Как?

— Тут вот. — Она показала себе на грудь. — Тут у нее была большая беда, я вижу. Такое темное было. А теперь оно как… как когда рану зашили и она зажила. Шов остался, а раны нету.

Марек напрягся.

— То есть долга нет?

— Нету, — сказала Аленка уверенно. — Он был и сошел. Она заплатила, дядь Марек. Правда. У нее шрам на ниточке, а сама ниточка чистая.

Марек постоял, глядя на девочку.

Он мог посмотреть сам. Взять женщину за руку, найти точку, всмотреться.

Но он не стал. Потому что за эти месяцы привык, что девочка видит лучше него. Она находила то, что он пропускал. Она увидела надкус, которого он не разглядел. Она нашла