Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Начали с рынка, где увидели в первый раз. Обошли его весь, три раза, в разное время дня. Ничего.

Пошли по вокзалам. Аленка сказала, что на вокзале «ниточек как в бане пара» и что она ничего не разберет.

Пошли по столовкам, по тем, где кормят дешево и не смотрят на людей. Марек рассуждал так: жрать-то ему надо. Деньги у него, может, и остались, а если нет — значит, берет так, потому что кто ж заметит. Проверили пять столовых. Ничего.

К вечеру третьего дня девочка выдохлась совсем, села на бордюр и заплакала — от усталости, от того, что не может, от того, что дядя Марек столько ходит зря.

— Я плохо смотрю, — говорила она сквозь слезы. — Я, наверно, неправильно смотрю.

— Ты хорошо смотришь. — Марек сел рядом на грязный бордюр, наплевав на штаны. — Слушай сюда. Мы его найдем. Не сегодня — так через месяц. Он не иголка, он человек, ему надо есть и спать. Раз есть и спит — значит, где-то бывает. Значит, попадется.

— А если он умрет?

— Не умрет. Стертые долго живут, я такое читал в своих тетрадях. — Марек соврал наполовину: он этого не знал, а надеялся. — Пойдем в чайную, я тебе булку куплю.

Нашли на четвертый день, и не там, где искали.

Они шли от больницы, куда Марек заходил по старому делу, и путь лежал через бульвар — обычный городской бульвар, с лавками, с урнами, с голыми липами в снегу. И на середине этого бульвара Аленка вдруг вцепилась Мареку в рукав так, что чуть не оторвала.

— Тут, — сказала она. — Дядь Марек, тут. Дырка. Близко.

Марек огляделся.

Бульвар был почти пуст. Пожилая пара шла впереди, дворник скреб лопатой. И лавка — обычная деревянная лавка под липой, с облупленной синей краской.

— Где? — тихо спросил Марек.

— Там. — Девочка показала. — На лавке.

Лавка была пустая.

Марек смотрел на нее и видел пустую лавку. Снег на спинке, снег на планках, и следы человеческих ног перед ней, натоптанные.

Много следов. Как будто кто-то тут долго топтался или долго сидел, а потом ходил туда-сюда, чтоб не замерзнуть.

— Он там сидит? — сказал Марек.

— Сидит. И на нас смотрит.

Марек шагнул к лавке и остановился.

Он вдруг понял, что не знает, как это сделать. Он всю жизнь работал с людьми, которых видел. С теми, кто открывает дверь, наливает чай и садится напротив. А тут ему надо было говорить с пустым местом, и он даже не знал, слышно ли ему.

— Витек, — сказал Марек.

Тишина. Скрип лопаты дворника где-то за спиной.

— Витек, это Марек. Который приходил зимой. Я по долгам, помнишь?

Аленка вдруг задрала голову.

— Он встал, — прошептала. — Дядь Марек, он встал и пятится.

— Скажи ему, чтоб не убегал.

— Дядя! — крикнула девочка в пустоту. — Дядя, не бегите! Я вас вижу! Я вас вижу, дядя, стойте!

И тут Марек ощутил.

Не увидел — ощутил, как ощущают чужой взгляд затылком. Впереди, шагах в трех, кто-то был. Он стоял и не двигался. Марек напрягся, заставил глаза, как заставлял тогда, зимой, и на секунду ему показалось, что воздух там сгустился, будто на морозе дышит человек, — и все, и снова ничего.

Не получилось. Тогда, зимой, получалось. Теперь стерлось глубже, и Марека уже не хватало.

— Он плачет, — сказала Аленка тихо. — Дядь Марек, он плачет.

Марек опустился на лавку. Просто сел, тяжело, в снег на планках, и уперся локтями в колени.

— Слушай меня, — сказал он в пустоту перед собой. — Я тебя не вижу и не слышу. Совсем. Я знаю только, что ты тут, потому что рядом со мной девочка, которая видит то, что я не могу. — Он помолчал. — Я тогда сказал тебе, что не могу помочь. Я не врал. Я правда не мог. У тебя нити нет, а я работаю с нитями, и мне не за что было взяться.

Ветер прошел по бульвару, снял снег с ветки.

— А теперь, кажется, могу, — сказал Марек. — Не точно. Но кажется.

Аленка стояла рядом и слушала пустоту, и вдруг заговорила, торопливо, будто переводила:

— Он говорит… дядь Марек, он что-то говорит, только у него плохо получается, он как будто слова забыл. Он говорит: мама. Он много раз говорит: мама.

Марек закрыл глаза.

— Что с его матерью?

Девочка помолчала, вслушиваясь.

— Он говорит, она умерла, — сказала она. — Он говорит, в феврале умерла, и он на похоронах был, стоял и смотрел, и его никто не видел, и он не мог даже к гробу подойти близко, потому что люди туда-сюда ходили и через него шли.

Марек сидел на лавке и молчал.

Потом сказал:

— Я тебя вытащу.

Как это делается, он придумал в ту же ночь, дома, и придумал не сам.

Сидели вчетвером за столом при керосинке, и Марек разложил тетради, и они с первым спорили до трех часов, а Лиза грела чай и молчала, а Аленка спала на кровати, свернувшись.

— Смотри, — говорил Марек, ведя пальцем по своим же записям. — Нить есть у всего живого. Она держит человека в мире, как гвоздь держит доску. Витек свою отдал, и его перестало держать. Значит, надо ему нить вернуть.

— Из чего? — спрашивал первый. — Из воздуха?

— Из памяти.

Старик замолчал.

— Ну-ка, — сказал.

— Я тут думал третий день. — Марек говорил медленно. — Что вообще держит человека в мире? Тело — да. Но не только. Человека держит то, что его кто-то знает. Помнит. Ждет. Мать помнит сына, сосед помнит соседа, продавщица помнит рожу постоянного покупателя. Из этого сплетено то место, которое человек занимает, понимаешь? Вот это место и есть нить, только с другого конца.

— Допустим, — сказал первый.

— Витька забыли все. Место освободилось, и его затянуло, как затягивает прорубь. Он теперь есть, а места для него нет. — Марек постучал пальцем по столу. — Значит, ему нужно место. Свободное место в чужой памяти. И надо, чтоб оно было настоящее, живое, а не пустое, потому что пустое ничего не держит.

Первый долго смотрел на него.

— И ты отдашь свое, — сказал он.

— Я отдам свое, — сказал Марек.

— Свое место у кого?

— У всех, кому я помогал. — Марек говорил так, как говорил клиентам про цену. — Пятнадцать лет. Я посчитал по тетрадям: четыреста двенадцать дел. Кто-то умер, кто-то забыл сам, но человек триста живых точно есть. И в каждом из них есть место, которое занимаю я. Не большое. Маленькое такое место: мужик, который приходил и помог.