Тот, кто видит долги - Павел Белянов

— Ну надо же, — сказал первый, глянув в окно. — Сам.

Марек посмотрел.

У калитки, в темном пальто, по колено в снегу, стоял Аркадий Ремез.

Он стоял и не шел. Просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дом.

Марек вышел на крыльцо с топором в руке.

— Я один, — сказал Ремез громко. — Без людей. Без оружия. Хотите — обыщите.

— Зачем приехал?

— Поговорить. — Ремез помолчал. — Марек, я час буду тут стоять, если надо. Мне некуда торопиться. Но лучше в дом, потому что холодно и я не мальчик.

Марек стоял и смотрел на человека, который убил Славу и Гриню, который держал Тихого двенадцать лет на дочери, который его самого связанным возил на склад.

И видел, что с этим человеком что-то не так.

Ремез похудел. Пальто висело. И стоял он не как раньше — раньше он стоял, как стоит хозяин, а сейчас как стоит человек в чужом подъезде, которому надо позвонить в дверь.

— Заходи, — сказал Марек.

Топор он положил у порога, но так, чтоб дотянуться.

Ремез вошел, огляделся, снял шапку. Сел, куда указали, на табурет у стола. Первый остался на лавке у печки, и Ремез на него глянул, и в глазах у него мелькнуло, и он отвел взгляд.

Молчали.

— Ну? — сказал Марек.

Ремез положил руки на стол. Руки были старые, в пятнах.

— У меня за две недели умерло девять человек, — сказал он.

Марек молчал.

— Девять, — повторил Ремез. — Из моих. Не бандиты, не с улицы, — люди, что при мне десять, пятнадцать лет. Бухгалтер мой, Семен Аркадьевич. Водитель. Женщина, что за домом смотрела. Все одинаково: сохнут за неделю и умирают. Врачи разводят руками.

— Все — должники, — сказал Марек.

Ремез поднял на него глаза.

— Все, — согласился. — Все брали. И ни с кого не взыскивалось, потому что… — Он запнулся.

— Потому что ты отводил, — договорил Марек. — Через Тихого. На чужих, на стариков, на кого попало. Твои люди брали и не платили, а платил город.

— Да, — сказал Ремез просто.

Такого Марек не ждал. Он ждал вранья, кручения, объяснений.

— И вот теперь Тихого нет, — продолжал Ремез. — Отводить некому. И все эти долги, что копились у моих людей годами, висят открытые. Голые. Как мясо на солнце.

— И на запах пришел зверь, — сказал первый от печки.

Ремез повернулся к нему.

— Пришел, — сказал. — И жрет. Одного за другим. По моим идет, как по списку, от того, у кого долг постарше. И я не могу его найти, не могу от него закрыться, не могу с ним договориться, потому что я его не вижу, я не такой, как вы. Я слепой.

Он замолчал. В тишине было слышно, как в дальней комнате скребется шкаф — Лиза, видно, отодвигала его, чтоб подслушивать.

— Расскажи, как это выглядит, — сказал Марек. — Подробно. Как они умирают.

Ремез потер лоб.

— Сначала человек делается тихим, — сказал. — Вот был человек как человек, орал, ругался, водку жрал, а стал тихий. Ходит, работает, а как будто вполсилы. Потом начинает есть плохо. Потом худеть. Потом ложится.

— Сколько от начала до конца?

— По-разному. Семену Аркадьевичу неделю дали, а шофер мой две с половиной тянул, здоровый был. — Ремез поднял глаза. — И вот что, Марек. Я к каждому подходил и смотрел. Своими глазами, я ж не вижу того, что вы. И знаешь, что у них у всех было общее?

— Что?

— Они не боялись, — сказал Ремез. — Ни один. Лежат и помирают, и спокойные. Я Семену говорю: Сеня, ты чего, к врачу давай. А он мне: Аркадий Иванович, да не надо, мне и так хорошо. И улыбается.

Марек с первым переглянулись.

— Оно их не просто ест, — сказал старик от печки. — Оно их сперва укачивает. Чтоб не дергались.

— Как? — не понял Ремез.

— Как ты своих людей укачивал, — сказал первый. — Дал денег, и человек уже не думает, откуда они. Тут то же самое, только вместо денег покой. Лежи, тебе хорошо, ни о чем не думай.

Ремез сглотнул.

— Мне нужен видящий, — сказал он.

— Ты уже это говорил, — сказал Марек. — На складе. Помнишь, чем кончилось?

Ремез поморщился, как от зубной боли.

— Я не то говорю. — Он потер лоб. — Я не нанимать пришел, Марек. Я пришел просить.

Вот тут Марек сел.

Сел напротив, на второй табурет, и стал смотреть на этого человека внимательно, как смотрел на клиентов пятнадцать лет.

— Просить, — повторил он.

— Просить. — Ремез сцепил руки. — Я знаю, как это звучит. Я вас всех тут не тронул бы пальцем, если б вы мне сейчас помогли. Клянусь чем хотите. Я деньги дам. Все дам, у меня много. Заберете дом мой в городе, счета заберете, мне не жалко, я на счет посмотреть не могу теперь спокойно, я вижу, что за них платят чужие люди.

— Ты только сейчас это увидел? — тихо спросил первый. — Двадцать лет не видел, а как за тобой самим пришли, так и увидел?

Ремез не ответил.

— Что ты хочешь от меня конкретно? — сказал Марек.

— Чтоб ты его нашел, — сказал Ремез. — И убрал. Или отвадил. Или что вы там умеете. У меня осталось человек тридцать при мне, и они мрут по одному, а я сижу и жду своей очереди. — Он поднял голову, и Марек увидел то, чего никогда не думал увидеть в этом лице. — Марек. Я не хочу так помирать. Я много чего заслужил, я не спорю. Но так — не хочу. Высохнуть за неделю, как вобла.

Долго молчали.

Печка потрескивала. За окном совсем стемнело.

— Нет, — сказал Марек.

Ремез сидел неподвижно.

— Я заплачу…

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чем?

Марек встал, подошел к окну, посмотрел в темноту.

— Я тебе объясню, — сказал он. — Не для того, чтоб ты понял, а для того, чтоб потом не приезжал больше. Я тебе не могу помочь по трем причинам.

Он повернулся.

— Первая. Я не знаю, как его убрать. Мы с первым ходили в промзону, к нему близко. Мы оттуда еле ушли. Оно нас звало, и мы бежали, как зайцы. Я не знаю, что с ним делать, понимаешь? Я такого не встречал никогда.

— Вторая?

— Вторая. — Марек помолчал. — Даже если б я знал, я не пошел бы спасать тридцать твоих людей. Потому что за этими тридцатью стоит триста чужих, которые за них заплатили. Старики, которых ты выдоил. Дети. Ты пришел