Тот, кто видит долги - Павел Белянов

И оба этих сквозняка дули на дом, где спала девочка.

Под утро Марек встал, оделся и вышел на крыльцо покурить чужую сигарету, оставшуюся с электрички.

Дверь скрипнула. Аленка вышла следом, босая, в валенках на босу ногу, замотанная в одеяло.

— Ты чего не спишь?

— А ты? — спросила девочка.

Марек хмыкнул, сел на ступеньку, посадил ее рядом, укутал получше.

Небо над полем начинало сереть. Мороз стоял такой, что снег скрипел сам по себе, без ног.

— Дядь Марек. — Аленка помолчала. — Я вчера про переход думала. Про ту старую ниточку, которая на тебя смотрела.

— И что надумала?

— Она не просто смотрела. — Девочка говорила медленно, подбирая слова. — Она узнала. Я тебе тогда так и сказала. А я потом еще подумала и поняла, чем узнала. Она тебя не глазами узнала, дядь Марек. У ниточек нет глаз. Она тебя узнала, потому что вы… — Аленка нахмурилась. — Как это… Вы соседи.

— Соседи?

— Ага. Ваши ниточки лежали рядом. Долго. Ну как… вот когда два человека в одной кровати спят, у них потом подушки одинаково пахнут. Вот так.

Марек сидел на холодной ступеньке с дымящейся сигаретой в пальцах и чувствовал, как под ребрами становится очень пусто.

Той ночью, семнадцать лет назад, в переходе, его нить лежала рядом с чужой. Долго. Так долго, что они пропахли друг другом.

Значит, тот, кто там был, не просто прошел мимо и убежал. Он оставался. Он был рядом с умирающим Мареком, близко, долго, пока все это происходило.

— Аленка, — сказал Марек, и голос у него был не свой. — А ты можешь понять, чья это нить? Ну, кто он был. Человек, зверь, кто.

— Человек, — сказала девочка сразу. — Точно человек. Только он теперь наполовину не человек. Как будто его… — Она поискала слово и нашла детское, страшное: — Как будто его переделали. Плохо переделали. Как то криво.

Марек затянулся. Сигарета догорела до пальцев, и он этого не заметил.

Криво переделали. В том самом переходе. В ту же ночь, когда Силе попался умирающий девятнадцатилетний парень с ножевой в животе.

— Дядь Марек, — сказала Аленка совсем тихо. — А кто тебя тогда порезал?

— Не помню, — сказал Марек.

— Совсем-совсем?

— Совсем. Нож помню. Как больно было, помню. Бетон помню, окурок какой-то на бетоне. — Марек смотрел, как над полем светлеет полоса. — А лица нет. Пусто.

Девочка прижалась к его боку.

— Дядь Марек, — сказала она. — А может, ты потому и не помнишь?

— Почему?

— Ну… — Аленка подтянула одеяло к подбородку. — Ты же говорил, что твой первый долг сам себя стер из памяти. Что ты попросил, а потом забыл, что просил. Может, оно и лицо забрало заодно? Раз оно рядом было.

Марек молчал долго.

Над полем вставало холодное февральское солнце, красное, тусклое, и снег под ним делался розовым, как разбавленная кровь.

— Может, и так, — сказал наконец. — Пойдем в дом, замерзнешь.

Он поднялся, взял девочку за руку.

И, уже открывая дверь, поймал себя на очень простой и очень поганой мысли, от которой захотелось сесть обратно на ступеньку.

За семнадцать лет он ни разу — ни разу — не попытался найти того, кто его пырнул. Не подал заявления. Не расспрашивал. Не искал. Даже не думал об этом.

Человек, которого чуть не убили, обычно хочет знать, кто это сделал. Хоть из злобы, хоть из любопытства.

А Марек не хотел. Ни разу за семнадцать лет ему это даже в голову не пришло.

Как будто в нем на этом месте что-то было аккуратно выключено.

Глава семнадцатая. Гость

Три дня они ждали, что придут.

Марек перетащил кровати в дальнюю комнату, подпер входную дверь коромыслом, а под койкой у себя положил топор, хотя понимал, что толку с топора против двенадцати стволов никакого. Первый сидел у окна и смотрел на дорогу. Лиза не отпускала от себя девочку. Спали по очереди.

Никто не пришел.

Ожидание оказалось хуже всего, что Марек мог придумать. Первые сутки они были собранные, злые, готовые. На вторые начали делать глупости: Лиза дважды роняла посуду от стука ветки в стекло, Марек в темноте чуть не рубанул топором по деду Пахому, который приперся спросить соли. На третьи стало тихо и тошно, как бывает в больнице, когда ждут анализы.

Аленка эти дни почти не разговаривала. Сидела в углу с одеялом, смотрела в стену и слушала. Один раз сказала: «У всех у вас ниточки натянулись, как струны, аж звенят», — и Лиза после этого ушла в сени и там долго стояла.

На четвертый день Лиза сорвалась.

— Может, они вообще не за нами? — сказала она за завтраком, гремя кружками. — Может, мужик тот шел мимо, встал покурить и пошел себе?

— Час стоял, — сказала Аленка.

— Да мало ли! Может, он на девок в бинокль смотрел!

— Тут нет девок, — сказал первый, не оборачиваясь от окна. — Тут вообще никого нет, кроме нас и деда Пахома, а деду Пахому восемьдесят два.

Лиза со стуком поставила чайник и вышла.

Марек догнал ее на крыльце. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на поле.

— Я так не могу, — сказала, не поворачиваясь. — Я лучше пусть придут. Правда. Пусть придут, и все кончится. А так я каждый скрип слышу.

— Знаю, — сказал Марек.

— Ничего вы не знаете. — Лиза резко обернулась. — У вас работа такая — ждать. Вы всегда чего то ждете, вы привыкли. А я не привыкла! У меня Славку убили, я в чужом доме сплю, я хожу до сортира с топором! Мне двадцать лет!

Она заплакала.

Марек стоял рядом и молчал, потому что утешать не умел. И тут понял, что впервые за все время может сказать ей что-то честное, и, может, оно и будет утешением.

— Хочешь, я тебя увезу? — сказал он. — По-настоящему. Не к родне. Далеко, в другую область, с деньгами. Придумаем имя, снимем угол. Ты выйдешь из этого.

Лиза вытерла лицо.

— А вы?

— А я останусь.

— С девочкой.

— С девочкой.

Лиза долго смотрела на него.

— Дурак вы, — сказала наконец. — Я ж тогда всю жизнь буду думать, что вас там сожрали, а я в другой области сижу.

И ушла в дом, хлопнув дверью.

Машина приехала в пятом часу, когда начинало темнеть.

Первый увидел первым.

— Едут, — сказал он спокойно, будто про почтальона. — Одна. Черная.

Марек взял топор. Лиза схватила Аленку и утащила в дальнюю комнату, и оттуда донеслось, как задвигают шкаф.

Машина остановилась