Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Женщина захлопала глазами. И вдруг побелела.

— Я, — прошептала она. — Я просила. В восемьдесят девятом. Чтоб мужа с шахты живым вытащили.

— Вытащили?

— Вытащили. Один из четырнадцати выжил.

— И расплаты не было?

— Не было, — выдохнула Раиса. — Тридцать пять лет не было.

Марек посмотрел на эту толстую испуганную женщину в мужской куртке поверх халата и понял, что видит перед собой следующее блюдо.

— Уезжайте, — сказал он. — Сегодня. К родне, к куме, куда угодно, лишь бы подальше и лишь бы не одна. Тот, кто это делает, берет одиноких и берет тех, кто рядом. Не сидите тут.

— А Валька?

— Валька со мной поедет, к вам же и поедет. Собирайтесь обе.

Валентину он латал два часа.

Работа была тонкая и мерзкая. Все равно что сшивать края разорванного мяса — тянешь, а оно расползается. Марек сидел у кровати, держал женщину за руку и потихоньку сводил концы ее изувеченной нити, а Аленка сидела рядом на табурете и смотрела, и один раз сказала: «Вон там еще торчит», и Марек посмотрел, и правда торчало.

К концу у него дрожали руки и капало из носа. Но нить срослась, криво, зато держала.

Валентина открыла глаза в седьмом часу.

— Мам, — сказала она хрипло. — Мам, я есть хочу.

Раиса Ивановна взвыла и кинулась на кухню.

Обратно ехали в темноте, последней электричкой.

Аленка спала у Марека на плече, а Марек смотрел в черное окно и складывал в голове.

Кто-то ходит по городу и ест. Не отводит расплату, как Ремез, а берет чужой невзысканный долг и жрет его целиком, вместе с куском чужой жизни. Значит, он находит должников. Значит, он их как-то чует. Значит, каждый, кто когда-либо просил у Силы и не расплатился, для него — накрытый стол.

А таких в городе тысячи.

Дома их ждали.

Лиза не ложилась, сидела у печки, и когда они вошли, вскочила, но ничего не сказала, только забрала у Марека сонную девочку и понесла укладывать. Первый лежал на лавке, но не спал.

— Ну? — спросил первый.

Марек сел, стянул сапоги, вытянул ноги к печке. И рассказал все, по порядку.

Старик слушал молча. И чем дальше слушал, тем сильнее менялось его лицо.

— Надкус, — сказал он, когда Марек закончил. — Ты сказал — как будто вырвали кусок.

— Да. А ты знаешь такое?

Первый долго молчал.

— Я такое видел, — сказал наконец. — Давно. Лет двенадцать назад, а может, и раньше. Один раз, и решил, что мне померещилось. Мужик один, в Заречье. Из него будто выгрызли. Я тогда подумал: странная работа, но мало ли, мир большой. И забыл. — Старик приподнялся на локте. — Значит, не померещилось.

— Двенадцать лет, — сказал Марек. — Он ест двенадцать лет, а мы не заметили.

— Мы заметили, — сказал первый горько. — Мы просто на Ремеза все списали. Пустые, стертые, все в одну кучу. А оно, выходит, не одна куча. Оно две.

Марек прикрыл глаза.

Вот оно. Вот почему у него никогда до конца не сходилось. Люди, из которых утекало вбок, — это была машина Ремеза, расплата провидцев, размазанная по чужим. А те, из которых выгрызали кусок, — это было другое. Это был кто-то, кто просто питается.

— И что теперь? — спросил первый.

— Не знаю. Сначала надо понять, кто. — Марек помолчал. — Что там Ремез, кстати? Молчит?

— Молчит. — Старик хмыкнул. — Мне тут передали через одного человечка: сидит тихо, никуда не лезет. Ищет себе нового видящего, да только где ж их взять. Хорошего видящего на базаре не купишь. Так что зализывается. Пока.

— Долго он так не просидит.

— Не просидит. Но нам сейчас не до него, Марек. У нас, похоже, завелось похуже.

Аленку уложили, но она не спала.

Марек это понял по дыханию, зашел, сел на край кровати.

— Не спишь.

— Не сплю. — Девочка помолчала. — Дядь Марек, а тот, у которого рот на ниточке. Он и меня может съесть?

Марек ответил не сразу.

— Не знаю, — сказал честно. — Но я тебя ему не отдам. Так что спи спокойно.

— Ладно. — Аленка зевнула. — Дядь Марек, а расскажи, сколько нас всего. Ну, таких, как мы.

Из-за печки подал голос первый.

— Пятеро было, — сказал он. — Вернее, пятеро тех, кого она из воды вытащила, как нас с тобой. Ты, я и Марек — это трое. Тихой, отец твой, был четвертый, царствие ему.

— А пятый?

Старик долго молчал, и Марек не торопил, потому что про пятого тот всегда молчал.

— А пятый — женщина, — сказал наконец первый. — Зовут Марта. Живет в области, в поселке, я туда ездил один раз, в двенадцатом году. Ее Сила выловила из петли, давно, лет тридцать назад. Она сама повесилась, а веревка возьми и порвись, и вот пока она лежала на полу и хрипела, оно и случилось.

— И какая она? — спросил Марек.

— Никакая. — Первый вздохнул. — Она не работает, как мы. Она вообще людей не принимает. Дар у нее есть, и, я тебе скажу, дар не хуже нашего. Только она им не пользуется. Живет в деревне, коз держит, огород. Я к ней приехал, сказал: слушай, нас мало, давай держаться вместе. А она мне: уходи и не приезжай больше. И все. Ни здрасьте, ни до свидания.

— Испугалась?

— Не испугалась. — Старик подумал. — Она мне сказала одну вещь тогда, я ее до сих пор помню. Она сказала: я знаю, чем это кончается для таких, как мы, и я в этом участвовать не буду. Вот так и сказала. И дверь закрыла.

— Что она имела в виду?

— А я почем знаю. — Первый повернулся на бок. — Двенадцать лет думаю.

Марек сидел в темноте и думал, что вот еще одна дверь, в которую придется когда-нибудь постучать.

— Дядь Марек, — сказала Аленка сонно. — А про узелок ты помнишь? На твоей ниточке. Ты обещал.

Марек помнил.

— Помню, — сказал. — Слушай. Завтра поедем с тобой в одно место. Там, где я чуть не умер семнадцать лет назад. Я хочу, чтоб ты посмотрела на меня там. Может, ты увидишь то, чего я про себя не помню. Поедешь?

— Поеду, — сказала девочка. — А это далеко?

— Далеко. За гаражами.

Поехали на другой день, к вечеру, чтоб не толкаться в толпе.

Первый увязался тоже, хоть Марек и был против. Старик молча оделся, взял палку и пошел к калитке, и спорить с ним было бесполезно.

Гаражи стояли те же, ржавые, под шапками грязного снега. Марек шел впереди, Аленка держалась за его руку, первый ковылял сзади, тяжело дыша.

Переход был