Тот, кто видит долги - Павел Белянов

До примирения была очень долгая дорога. Но появилась какая-то трещинка: первая трещина в злости Лизы, первая капля жалости, которую она направила не на дочь убийцы, а на маленького одинокого человека.

Этого пока было достаточно.

Аленка проснулась под утро. Потянулась, открыла глаза, огляделась. Искала не лица, а нити. И сразу нашла Марека, совсем рядом.

— Дядя Марек, — спросила она. — Я дедушку сломала?

— Нет. — Марек взял ее за руку. — Дедушка в порядке, просто уснул. А вот ты себя чуть не сломала. Помнишь, что обещала?

— Не брать у Силы.

— А что сделала?

— Нить дедушки рвалась, — виновато ответила девочка. — Я испугалась. Не смогла удержаться.

— Знаю. У тебя доброе сердце. Только доброе сердце тебя и погубит, если не научишься его держать.

Марек смотрел на это серьезное детское лицо и молчал. Пусть у ребенка будет хоть какая-то цель. Пусть думает, что вырастет и всех исцелит. Она еще успеет узнать, как все на самом деле.

— Спи пока, — сказал он. — Поговорим потом, как все залатать.

Девочка закрыла глаза, но не сразу уснула. Полежала немного, потом тихо сказала, почти про себя:

— Дядя Марек. Папа теперь просто нить? Совсем? Или его нигде нет?

Марек и правда не знал, как ответить. И сказал правду, потому что врать этому ребенку не мог, она бы все равно увидела ложь по его нити.

— Не знаю, Аленка. Никто из живых не знает, куда уходят, когда нить обрывается. Может, никуда. А может, куда-то, куда нам не видно.

— Куда-то, — уверенно ответила девочка. — Я знаю, что куда-то.

— Откуда знаешь?

— Потому что я там лежала двенадцать лет. — Аленка говорила спокойно, будто про самое обычное. — Я ведь не совсем тут была все это время. Я наполовину там была. Где темно и тихо. И там кто-то есть, дядя Марек. Много кто. Я их нити чувствовала оттуда. Они не как тут. Другие. Старые очень.

Марек замер. По спине прошел холодок, отдельный от всего.

Двенадцать лет девочка пролежала на самой грани, наполовину на той стороне. И что-то там было. Кто-то. Много кого. Что-то, чего не знал ни Марек за пятнадцать лет работы, ни первый за свои двадцать, никто из живых видящих. И эта кроха знала про ту сторону больше их всех, вместе взятых, просто потому, что провела там половину своей короткой жизни.

Но не сейчас. Сейчас ребенку надо было спать, есть и учиться держать спину. А про темное тихое место, где старые чужие нити, они еще поговорят. Когда девочка окрепнет. Если доживут.

— Про это ты мне потом расскажешь, — сказал Марек тихо. — Подробно. Когда сил наберешься. Хорошо?

— Хорошо. — Аленка зевнула. — А ты меня не отдашь никому? А то дядя тот, в белой комнате, который кричал, он меня забрать хотел. Я его ниточку помню, черная такая, жадная.

— Не отдам, — сказал Марек. И сам удивился, как твердо это сказал. — Никому не отдам. Слышишь? Пока я живой, тебя никто не тронет.

— Ладно, — сказала девочка спокойно, будто и не сомневалась. И уснула, сразу, как умеют только дети.

А Марек еще долго сидел у кровати и думал про темное тихое место, где много старых нитей, и про то, что этот ребенок, которого он вытащил почти случайно, из-за долга чужой матери, знает такое, ради чего Ремез удавился бы, а кто пострашнее Ремеза — убил бы не задумываясь. И что теперь эту девочку надо беречь пуще всего на свете. Не только от Ремеза. От всех. Потому что за то, что она видела на той стороне, ее разорвут на части, если только прознают.

За окном светало. Первый спал на лавке. Лиза притихла в своем углу, и лицо у нее во сне было не злое, а просто усталое. Девочка дышала спокойно, сама, без всякого аппарата.

Впервые за долгое время в доме стояла тишина. Не мертвая, как на том складе, а живая, домашняя, когда рядом спят люди, за которых ты в ответе.

Марек сидел и берег эту тишину, хоть и знал, что она ненадолго.

Такая тишина была ненадолго.

Глава пятнадцатая. Надкус

Телефон зазвонил в среду, в обед, когда Марек колол на дворе лед у крыльца.

Номер был городской, незнакомый. Марек постоял, глядя на трубку. Умный человек не стал бы отвечать. Умный человек, за которым охотится Ремез, вообще выкинул бы этот телефон в прорубь и купил новый.

Марек ответил.

— Слушаю.

— Это вы по долгам? — Голос был женский, немолодой, зажатый до писка. — Мне ваш номер Верка дала, с Полевой, вы ей когда-то помогли, она сказала, вы один такой.

— Что у вас?

— У нас в подъезде люди мрут, — сказала женщина. И заплакала.

Ехали электричкой, потом автобусом, потом пешком.

Аленку Марек взял с собой, и первый на это ничего не сказал, только посмотрел долго. Лиза сказала. Лиза сказала много, и все по делу: что ребенка нельзя таскать по чужим бедам, что девочка две недели как встала, что если их найдут, то найдут вместе с ней.

— Я знаю, — ответил Марек. — Только она видит то, чего я не вижу. А я, Лиза, последнее время часто не вижу.

Девочка ехала молча, вцепившись в его рукав, и вертела головой. Мир для нее был не мир, а движущаяся каша из теней и светящихся нитей, и в электричке этих нитей было столько, что она сначала испугалась, а потом привыкла и стала разглядывать.

— Дядь Марек, а вон у той тетеньки ниточка совсем маленькая, — шептала она. — Как ниточка от катушки. Почему?

— Старая она. У старых нить короче. Ей немного осталось.

— А у мальчика вон толстая какая, толстая и мохнатая.

— Значит, крепкий мальчик. Здоровый, и жить будет долго.

Аленка помолчала.

— А у тебя ниточка красивая, — сказала. — Только она в одном месте будто затянута. Как узел на резинке. Тут вот, у самого низа.

Марек повернулся к ней. В вагоне было шумно, кто-то ел, кто-то ругался по телефону, и никому до них не было дела.

— Где узел? — спросил тихо.

— В самом начале. Там, откуда ниточка растет. — Девочка потрогала пальцем воздух у него на груди. — Она из тебя выходит и сразу узелок, а потом уже дальше идет ровно.

Пятнадцать лет Марек смотрел на свою нить и никакого узла не видел. Свою нить вообще видно плохо, как затылок в зеркале.

— Про этот узел потом поговорим, — сказал. — Сегодня работаем.

Дом был обычная пятиэтажка на окраине, кирпичная, послевоенная, с тополями во дворе. Их встретила у подъезда та самая