Тот, кто видит долги - Павел Белянов

нужен второй. И ты мне нужен не сломанный, а свой. Так что давай без цирка. Ты говоришь да, по-настоящему да, и все расходятся живые. Даже девчонку эту, так и быть, полечим дальше.

— А если нет?

Ремез вздохнул, будто ему было скучно.

— А если нет, то девчонка умрет через час, вон, она уже уходит, я же вижу, ты смотришь на нее и мрачнеешь. Тихой умрет следом, потому что зачем мне Тихой, который меня предал и притащил тебя. А ты… — Ремез улыбнулся. — А ты никуда не денешься. Отсюда не выйдешь. Так что выбор у тебя простой. Все живут или все умирают. Кроме тебя. Ты в любом случае остаешься со мной.

Марек стоял и смотрел на девочку, на тлеющую нить, на черный долг, который тянул ее вниз.

И считал.

Долг Ольги нельзя было снять. Ольга не дала согласия, а без согласия того, кто платит, форму не меняют, это закон, это всегда так было. Перебросить долг Марек тоже не мог — переброс он мог сделать на себя, но чужой материнский долг, налитый ненавистью, он бы не потянул, он бы его убил, а Марек убивать себя не собирался, у него была Лиза, был первый, была работа.

Оставалось одно. То, о чем он подумал и сразу отогнал, потому что это было слишком.

Долг матери за убитого сына можно перебросить на того, кто сына убил. Это Сила примет. Это по ее счету правильно, это то, чего Ольга и хотела с самого начала, — чтоб платил виноватый. Тихой убил Славу. Если перебросить долг с невинной девочки на виноватого Тихого, Сила согласится, потому что так справедливее, так по правде.

Только Тихого это убьет. Долг, налитый материнским горем, тяжелый, как жизнь, и стоить он будет жизни.

Марек посмотрел на Тихого. Тот все стоял на коленях у кровати, держал руку дочери и что-то ей шептал, и не слышал, о чем говорят Ремез с Мареком, он был весь там, с ней.

— Тихой, — сказал Марек тихо.

Тот поднял голову.

— Я могу ее спасти, — сказал Марек. — Долг с нее можно снять. Перебросить.

Лицо Тихого вспыхнуло надеждой.

— Перебрось! — сказал он. — На меня перебрось, я выдержу, я сильный, я…

— Ты не выдержишь. — Марек смотрел ему в глаза. — Это не обычный долг. Это мать за сына. За Славу. Ты его убил, и по правде долг должен лечь на тебя. Сила это примет. Но он тяжелый, Тихой. Он в жизнь. Ты его примешь и умрешь. Не помучаешься, а умрешь. Сегодня.

В палате стало тихо. Только аппарат сипел и щелкал.

Тихой смотрел на Марека, потом на дочь, потом опять на Марека. И Марек видел, как до него доходит, медленно, до самого дна.

— То есть, — сказал Тихой, — я могу ее спасти. Ценой себя.

— Да.

— И она будет жить.

— Будет. — Марек говорил тихо, только ему. — Не сразу поправится, долго будет отходить. И не будет обычной. Она видящая, ты знаешь. Когда с нее снимется этот долг и уйдет то, что ее держало на дне, она начнет оживать. Она не будет видеть, как все. Она будет видеть только нити. Тени и нити. И силой сможет пользоваться, но за это будет проваливаться, отключаться надолго. Тяжело ей будет, Тихой. Но она будет жить.

Тихой отвернулся к дочери. Долго смотрел на нее, на маленькое белое личико.

— Кто ее научит? — спросил он, не оборачиваясь. — Меня же не будет. Кто ей объяснит, что она видит, кто научит с этим жить? Она же одна останется, с матерью, которая ничего не понимает.

— Я, — сказал Марек. И сам удивился, как легко это сказал. — Я научу. Я тоже один был, никто мне не объяснял. Ей объясню. Слово даю.

Тихой сидел молча. Ремез с той стороны кровати что-то говорил, кажется, терял терпение, кажется, велел кончать этот балаган, но ни Марек, ни Тихой его не слышали.

— Делай, — сказал Тихой.

— Ты уверен?

— Делай, пока я не передумал. — Он взял руку дочери, прижал к губам. — Я двадцать лет чужих детей губил ради нее. Дай мне хоть раз наоборот. Дай мне ее спасти. Это все, что я хочу. Больше ничего.

Марек не стал больше спрашивать.

Он закрыл глаза, взял нить девочки и нить Тихого, и потянулся к Силе. И попросил переброс. Не такой, как обычно, не на себя, а с невинного на виноватого, с ребенка на убийцу, и он чувствовал, как Сила откликается, жадно, сразу, потому что ей это было по вкусу, это была правильная сделка, по ее счету честная. Виноватый платит за вину. Она любила такое.

Долг пошел.

Марек чувствовал, как черная тяжесть снимается с девочки, отрывается, ползет по нити вверх, к Силе, и оттуда обрушивается вниз, на Тихого. И Тихой охнул, коротко, будто его ударили в грудь, и качнулся, но не выпустил руку дочери.

А девочка вдруг задышала. Сама, без аппарата. Грудь ее поднялась глубоко, свободно, и она закашлялась, слабо, и повернула голову, и Марек увидел, как под тонкими веками задвигались глаза.

— Аленка, — прошептал Тихой. Он уже оседал, лицо белело на глазах. — Аленка, слышишь папу?

— Папа, — сказала девочка. Тихо, хрипло, первое слово за двенадцать лет. — Папа, темно.

— Это ничего, — сказал Тихой. Он уже почти лежал, привалившись к кровати, и держался только на руке, которую она не отпускала. — Это ничего, доченька. Теперь дядя Марек с тобой будет. Он хороший. Он тебе все… все объяснит.

Тихой не договорил.

Марек видел, как оборвалась его нить. Тихо, без треска. Просто была и не стало. Тихой осел на пол у кровати, и рука его выскользнула из руки дочери, и он лег на бок, и лицо у него было спокойное, спокойнее, чем Марек видел за все время, что его знал.

А потом закричал Ремез.

Он понял. Он видел, как умер его провидец, как девочка задышала сама, и он еще не знал про дар, но он понял, что его двенадцатилетний крючок только что сорвался, что Тихого больше нет, что все посыпалось.

— Взять его! — заорал Ремез. — Живым брать, живым!

И вот тут случилось то, на что Марек и рассчитывал, сам до конца не веря.

Смерть видящего не проходит тихо. Когда рвется такая нить, это чувствуют все, у кого есть хоть капля чутья, а рядом с Ремезом такого не было, но сам воздух в палате дрогнул, лампы мигнули, аппарат взвыл и захлебнулся, и люди Ремеза на секунду застыли, оглушенные тем, чего не поняли. Одна секунда.