Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Тихого — дочка. У второго его провидца, которого я не видел, наверняка тоже кто-то. Уберешь крючок — и видящий уйдет сам, потому что никто не работает на такого по любви. Останется Ремез с деньгами и с ментами, и все. Обычный богатый мужик. С такими справляются.

— Вынимать крючки, — повторил первый медленно. — То есть найти его дочку и забрать.

— Да.

— Ты знаешь, где она?

— Нет.

— И Тихой тебе не скажет.

— Не скажет, — согласился Марек. — Но он и не должен. Он мне уже сказал главное, сам того не поняв.

Первый прищурился.

— Ну-ка.

— Он сказал: она у меня двенадцать лет на лекарствах. — Марек говорил медленно, как считал вслух. — Ремез сказал: уколы, врачи, аппаратура, ты представляешь, сколько это стоит в год. Значит, она не дома лежит. Дома аппаратуры не поставишь. Она в каком-то месте, где есть аппараты, персонал и тишина. Частная клиника, или дом с уходом, или что-то в этом роде. Таких мест в городе не сто. И Ремез не станет платить чужим людям, он держит все свое. Значит, это его место. Его собственное. Куплено или под ним.

Лиза подняла голову.

— И вы можете это найти?

— Я могу поспрашивать, — сказал Марек. — У меня за пятнадцать лет полгорода в должниках. Не в его смысле. В человеческом. Мне много кто должен, и кое-кто работает в таких местах.

Первый смотрел на него, и на сером лице у старика проступило что-то похожее на уважение.

— А ты не так прост, — сказал он.

— Я пятнадцать лет распутываю чужие узлы, — сказал Марек. — Этот такой же. Просто побольше.

Уходили в сумерках, порознь, чтоб не идти кучей.

Лиза с сумкой ушла первой, к автобусу. Первый выждал двадцать минут и пошел следом, медленно, тяжело, но так же прямо, как на кладбище. А Марек задержался, чтоб забрать из-под половицы деньги и тетради, и вышел последним, уже в темноте.

И у самой арки, когда он поднял воротник и шагнул в снег, что-то его дернуло.

Он остановился.

Он не знал, что именно, просто внутри кольнуло, как колет всегда, когда рядом рвется чужая нить. Марек обернулся и посмотрел через двор, назад, в сторону кладбища, которое было в трех кварталах отсюда и которого отсюда не было видно.

И увидел свет.

Далекий, за домами, за деревьями. Слабый, но он был, и Марек знал этот свет, он его теперь ни с чем не спутает.

Желтый.

Пять лучей.

Где-то там, на Восточном кладбище, в темноте и в снегу, у свежей могилы, стояла на коленях женщина, и вокруг нее разворачивалась желтая пентаграмма, и она просила у Силы то, чего просят все матери.

Марек рванулся туда бегом. Через двор, через арку, по темной улице, поскальзываясь, задыхаясь, и бежал он двенадцать минут, и все двенадцать минут знал, что не успеет.

Он не успел.

Когда он добежал, на кладбище было пусто и темно, и снег падал на свежий холмик, и на снегу у могилы остались следы. Женские, небольшие. Они вели от могилы к воротам.

Она уже ушла.

Она уже попросила.

И теперь где-то в этом городе ходила мать, которая только что взяла в долг, не зная, чем будет платить, и Марек, стоя над могилой Славы в темноте, впервые за много лет сказал вслух то, чего никогда себе не позволял.

— Да что ж вы делаете-то, — сказал он в пустое небо. — Ну хоть ее-то зачем.

Небо молчало. Оно всегда молчало.

Только снег все шел и шел, засыпая чужие следы.

Глава двенадцатая. Материнское

Дача была в Гнилом Углу, за кольцом, в дачном поселке, где зимой из ста домов жилых оставалось три.

Дом был старый, щитовой, с печкой, и печка топилась плохо, дымила в комнату, если ветер задувал не с той стороны. Первую ночь они все продрогли, потому что Марек не сразу вспомнил, как надо, а вспомнил только к утру, и открыл вьюшку до конца, и тогда пошло.

Жили втроем и притирались тяжело.

Лиза почти не говорила. Она вставала раньше всех, шла колоть дрова, и колола их до тех пор, пока не садилась прямо в снег, потому что руки переставали держать топор. Наколола за неделю на два года вперед. Марек ей не мешал. Он понимал, что она этим топором рубит не дрова.

Первый почти все время спал, а когда не спал, сидел у печки и смотрел в огонь, и лицо у него в этом свете было совсем стариковское, желтое, с проваленными щеками. Он мало ел. Марек заметил, что тот вообще перестал есть мясо, и однажды спросил, и первый ответил, что мясо теперь плохо жуется, зубы не те. Сказал равнодушно, будто про погоду.

А Марек по ночам не спал.

Он лежал на скрипучей раскладушке, слушал, как ветер треплет шифер, и видел перед собой одно и то же. Желтый свет за домами. Пять лучей. Женские следы на снегу у свежей могилы.

Он не успел. Он опоздал на двенадцать минут, и теперь мать Славы ходила по городу с долгом, о котором не знала ничего, и Марек лежал в темноте и считал, чем она может заплатить. Вариантов было много. Ни одного хорошего.

На четвертый день он не выдержал.

— Я в город, — сказал он утром.

Первый поднял голову от печки.

— Тебя ищут.

— Пусть ищут. — Марек натягивал сапоги. — Она уже четыре дня с этим ходит. Дальше нельзя, дальше начнет взыскиваться.

— А если тебя возьмут?

— Не возьмут. Они меня ждут дома и у Лизы. А я туда не пойду.

Лиза, которая сидела в углу и чинила варежку, вдруг сказала:

— Тетя Оля живет на Шахтерской, дом восемь. Второй этаж. — Она не подняла глаз. — Я с вами не поеду. Я на нее смотреть не могу.

Ольга Петровна открыла ему сама.

Она стояла в дверях, в халате, с сигаретой, и смотрела на Марека спокойно, без всякого удивления, будто ждала.

— А, — сказала она. — Это ты.

— Вы меня знаете?

— Не знаю. Видела на кладбище. Стоял, смотрел. — Она затянулась. — Заходи, чего в дверях.

Квартира была маленькая, чистая и мертвая. Марек это увидел сразу, по тому, как все вещи стояли на своих местах, слишком ровно, как расставляет человек, которому больше нечего делать. На серванте стояла фотография Славы, лет пятнадцати, в школьной форме, и перед ней стакан с водой, накрытый хлебом.

Ольга села за стол, показала на табурет напротив.

— Ну говори, — сказала она. — Ты по этому делу пришел, я вижу.