Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Народу было немного. Две матери, пара теток, соседи, трое пацанов Славиного возраста, стоявших кучкой и не знавших, куда девать руки. Лиза и Марек, который встал в стороне, у чужой оградки, чтоб не мозолить глаза.

Гробы стояли на табуретках у ямы, два, рядом. Крышки еще не забили.

Славина мать не плакала. Она стояла и смотрела в лицо сыну, и лицо у нее было такое, будто она чего-то ждет, будто вот сейчас он откроет глаза и все объяснит. Она была молодая совсем, лет сорока, и, наверное, красивая раньше. Рядом с ней держали под руки Гринину мать, и та выла в голос, тихо и безостановочно, как воют, когда уже все равно, кто на тебя смотрит.

Марек стоял и смотрел на них через снег, и делал единственное, что умел. Он смотрел на нити.

У мертвых нитей не было. У живых были.

У Грининой матери нить шла ровная, целая, ничего лишнего, ее горе было просто горе, огромное, но человеческое, без долга. И у теток, и у соседей, и у пацанов. Обычные люди, обычная беда.

А потом Марек посмотрел на Славину мать и весь подобрался.

С ней было что-то не то.

Не долг. Долга на ней не было, точки на запястье не было, он проверил дважды. Но нить у нее шла… натянутая. Так натягивается нить, когда человек уже стоит на самом краю, когда он вот-вот, вот сию минуту, готов попросить, и внутри у него уже все повернулось в ту сторону, и он не знает про Силу ничего, а Сила про него уже знает. Марек видел такое несколько раз за пятнадцать лет и знал, что это значит.

Она была близко. Совсем близко.

Он шагнул было к ней, а потом остановился, потому что подходить было нельзя, Лиза же сказала, она спрашивает, кто был с ними последний. Придешь такой, здравствуйте, я тот, из-за кого ваш сын. И что дальше.

Марек стоял и не знал, что делать, и в этот момент от ворот кладбища по тропинке пошел первый.

Он шел медленно и прямо. Очень прямо. Он держал спину так, как держат ее люди, у которых внутри стальной стержень, а не боль в каждом суставе, и шел ровным шагом, и сухую руку прятал в кармане пальто, и Марек, глядя на это, понимал, чего ему стоит каждый шаг.

Первый дошел до середины кладбища и встал. Не у могилы, в стороне, шагах в двадцати, на открытом месте, где его было видно отовсюду.

И стоял.

А через минуту Марек заметил и вторых.

Их было трое, на дальней аллее, у сторожки. Они не приближались. Двое сидели в машине, а третий стоял снаружи, курил и смотрел, и в руках у него ничего не было, но по тому, как он стоял, Марек понял: этот тут не хоронить пришел.

Человек в аллее смотрел на первого.

Долго смотрел. Потом сел в машину, и они поехали прочь, медленно, по снегу, и Марек проводил их глазами до самых ворот.

Все.

Значит, доложат. Значит, Ремез сегодня к вечеру узнает, что тот, кто был на Кузнечной, стоял на Восточном кладбище на своих ногах, спокойный, целый, и смотрел на его людей.

Марек посмотрел на первого. Тот стоял, как стоял, прямой, недвижимый, старик в хорошем пальто. Он простоял так час.

Гробы забили и опустили. Мерзлая земля стучала по крышкам, глухо, и этот стук Марек знал наизусть, он его слышал за пятнадцать лет столько раз, что перестал считать.

Славина мать так и не заплакала.

Уже когда все начали расходиться, она вдруг обернулась и посмотрела прямо на Марека. Через все кладбище, через снег. Посмотрела так, будто знала.

Он выдержал взгляд. Не отвел глаз.

Она отвернулась первой.

Домой возвращались втроем.

Лиза не хотела ехать к себе, и Марек не стал спрашивать почему, просто привел ее к себе, и она села на табурет на кухне и сидела, не снимая куртки, пока он ставил чайник. Первый добрался до кровати и лег, не раздеваясь, и лежал, тяжело дыша, и лицо у него было серое.

— Час, — сказал он в потолок. — Всего час. А ощущение, будто вагон разгрузил.

— Спасибо, — сказал Марек.

— Не за что. Я себя тоже прикрываю.

Марек нарезал хлеба, достал сыр, какой был, разложил на тарелке. Никто не ел. Тарелка так и стояла.

— Она знает, — сказала вдруг Лиза.

Марек обернулся.

— Кто?

— Славина мама. Тетя Оля. Она знает, что не было никакого передоза. — Лиза говорила глядя в стол. — Она мне вчера сказала. Сказала, у Славки на руках борозды, глубокие, я, говорит, не дура, я видела. И следователь ей это объяснить не смог, замямлил чего-то. Она сказала, я, говорит, все равно узнаю, кто. Хоть год, хоть десять.

— И что ты ей ответила?

— Ничего. — Лиза подняла глаза, и в них было столько, что Марек отвернулся. — Что я ей отвечу? Что его убил человек, который может убивать, не трогая? Что за этим стоит Ремез, у которого мент в кармане? Она пойдет и ее тоже убьют. Ее и убьют.

Она замолчала. Потом сказала совсем тихо:

— А может, и надо было сказать. Может, она бы хоть знала, за что.

Первый на кровати завозился, сел.

— Не надо было, — сказал он. — Ты правильно смолчала, девочка.

— Почему это?

— Потому что она пошла бы. — Старик посмотрел на нее прямо. — Матери всегда идут. И не туда, куда надо, а туда, куда первым покажут. Ей сейчас скажи слово «Ремез», и она через неделю окажется в реке.

Лиза сжала кулаки на столе.

— И что теперь? Ничего? Так и оставим? Их закопали как наркоманов, понимаете вы? Слава на иглы смотреть не мог, а на его могиле теперь так и будет — передоз, стыд, соседи шепчутся. И все? И ничего?

Она заплакала, наконец, впервые за все эти дни, и Марек стоял с чайником в руке и не знал, что делать, потому что утешать он не умел, никогда не умел, и сейчас понимал, что не умеет так, как никогда раньше не понимал.

Он поставил чайник и просто сел напротив.

— Не все, — сказал он.

— А что тогда?

— Я не знаю пока. — Он говорил медленно, потому что думал вслух. — Но я не собираюсь оставлять это так. И он это знает. Поэтому и не подошел сегодня.

Лиза вытерла лицо рукавом.

— Вы