Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Все.

Двое. Минуты за полторы.

Он сказал да. Он ведь сказал да. Он сдался, он согласился на все, что тот хотел, он кричал это в голос при всех. И это ничего не изменило, потому что он крикнул на несколько секунд позже, чем было нужно. Три дня Марек держался, гордый, свободный, непроданный. А в итоге все равно продался. Только уже над трупами.

Лиза закричала. Некрасиво, на одной ноте, захлебываясь, и никто к ней не подошел, потому что подходить было незачем.

А потом воздух на складе изменился.

Марек почувствовал это первым. Не холод долга, не желтизну займа. Другое. Будто крыша над ними перестала быть крышей и через нее посмотрели.

Она была здесь.

Люди Ремеза замолчали, заозирались. Они не понимали, что происходит, но чувствовали, как чувствует скотина грозу.

Они были сбиты с толку, хотя казалось, что их собственные животные души осознавали, что происходит, как животные, чувствующие бурю. Кто-то просто передернул затвор, лишь бы занять чем-то руки, а мент, стоявший у ворот, уронил сигарету.

Сила наблюдала.

Марек лежал, щекой прижавшись к холодному полу комнаты, рядом с мертвым Гриней, когда все вдруг стало ему ясно. Ей не было жалко мальчишек. Они взяли и не заплатили, а теперь заплатили, и все сошлось, все правильно, и горевать тут не о чем, как не горюют о дожде. Она пришла не за ними. Она пришла посмотреть. Она ждала, чтобы увидеть, что он сделает, что он сделает, когда все уже будет оплачено, когда спасать некого. Ей было просто любопытно, как любопытно, что сделает муха, когда ее поместят в банку рядом с пауком. Она не была его другом. Никогда не была.

— Ремез, — сказал голос с дальней стены.

Марек поднял голову. У стены. Где он видел только голую стену, стояла еще одна фигура. Просто парень в куртке. Обычный. Тот, у кого можно попросить спички.

Ремез обернулся. И Марек увидел, как изменилось его лицо.

Он узнал его.

— Ты, — прошептал Ремез. Голос сел до шепота. — Ты.

— Я, — сказал второй.

Ремез отступил на шаг, потом на другой.

И заорал, срываясь, совсем не тем ровным голосом, каким говорил все утро:

— Это он! Все назад! Назад, я сказал! Это тот, что был на Кузнечной!

Марек не понял, что за Кузнечная. Но людям Ремеза, видимо, объяснять не пришлось. Двое побледнели. Один просто бросил автомат и побежал, не оглядываясь, к воротам.

— Стрелять! — заорал Ремез. — Чего встали! Стреляйте, суки!

И они начали.

Марек оглох. В бетонной коробке грохот был такой, что заложило уши, вспышки били по глазам, и он вжался в пол рядом с мертвым мальчишкой и смотрел, как второй поднимает руку.

Просто поднимает руку ладонью вперед.

Пули не отскакивали. Не искрили, ничего красивого. Они вязли в воздухе перед ним, будто он был в воде, а они летели в масло, и падали на бетон, и звенели.

А второй платил.

Марек видел это своими глазами, ясно, потому что он видел то, чего не видели люди Ремеза. С каждой пулей из второго уходило. Его нить, та, что шла вверх, дергалась и утоньшалась, и он расплачивался прямо сейчас, тут же, без отсрочки, за каждую остановленную пулю, за каждый чужой выстрел.

Рука, выставленная вперед, начала сохнуть.

Не сразу. Сначала просто побледнела. Потом кожа на ней стала тонкой, как бумага, обтянула кости, пошла пятнами, и пальцы скрючило, и они уже не разгибались. За полминуты рука второго превратилась в руку глубокого старика, сухую, коричневую, страшную. И лицо у него менялось. Оно проваливалось, обвисало, глаза уходили в глазницы, и волосы, темные с проседью, седели прямо на глазах, прядь за прядью, будто из них выпивали цвет.

Он старел. Он стоял, держал руку, и старел, и Марек, глядя на это, понял, чем он платит. Годами. Он отдавал годы, свои, оставшиеся, пачками, за каждую секунду этого фокуса.

— Уходим! — заорал Ремез. — Все! В машины! Живо!

Стрельба захлебнулась. Люди побежали.

Веревки на руках у Марека лопнули.

Он не понял, кто это сделал, второй или она, и не стал разбираться. Он на четвереньках дополз до Лизы, дернул ее вверх, и у нее руки тоже были свободны, и он поволок ее за какие-то ящики, закрывая собой. Она вырывалась и тянулась туда, к мальчишкам, а он держал и не пускал, потому что там нечего было делать.

Ремез отходил к машине, спиной, не сводя глаз со второго, и лицо у него было такое, какого Марек не думал у него увидеть никогда. Не злость. Ужас.

Тихой стоял посреди склада один. Никем не тронутый. Все бежали мимо него, а он стоял и смотрел на два тела на полу. И Марек, глядя на него через ящики, понял, что этот человек сейчас умер точно так же, как те двое. Только он этого еще не знает и будет ходить, дышать и есть еще много лет.

У машины Ремез обернулся.

— Это не конец! — крикнул он, и голос сорвался. — Слышишь? Оба ответите!

Хлопнули дверцы. Взревели моторы. Мент у ворот сел в свою машину так торопливо, что забыл фуражку на крыше, и она свалилась и осталась лежать в грязи.

Через минуту склад был пуст.

Второй опустил руку. И сел.

Не сел даже, а рухнул на колени, потом на бок, и остался лежать на холодном бетоне, тяжело, со свистом дыша. Марек подполз к нему.

Это был другой человек.

Тот, что вошел на склад пять минут назад, выглядел на пятьдесят. Тот, что лежал сейчас, был стариком. Худым, седым, с провалившимися щеками, с сухой, скрюченной, чужой рукой, которую он баюкал у груди.

Его глаза остались прежними. Человек в остальном исчез.

— Не смотри на меня так, — сказал он хрипло. — Живой. Живой, по крайней мере, на данный момент.

— Что ты сделал? — спросил Марек.

— Заплатил. — Второй попытался улыбнуться. Не совсем получилось. — Ты думал, это бесплатно? Мы должники, Марек. Не волшебники. Каждая пуля, которую я поглотил, стоила мне год жизни. Сколько их было? Я не знаю. Много.

Он долго кашлял, и Марек поддерживал его голову, так как сам он не мог.

— Твоя рука, — сказал Марек. — Твоя рука — это все.

Второй равнодушно посмотрел на свою деформированную лапу.

— Она забрала ее. Таково дело, когда требуешь слишком много и требуешь всего сразу. Она забирает ее, где только может. Меня это не беспокоит. У меня есть запасная.

Он лежал, дыша.

— Почему сейчас? — спросил