Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Он поймал себя на том, что стоит и улыбается, мокрый, замерзший, только что чуть не убитый. Улыбается, потому что у него, оказывается, теперь есть план. Кривой, опасный, невозможный, но план. И союзники, пусть странные. И Сила, которая вцепилась в него так, что оттаскивает от него чужие руки.

Впервые за пятнадцать лет Марек шел домой не от беды, а к чему-то. И даже забыл купить молоко.

Глава десятая. Слишком поздно

Вечером он все-таки сел и попробовал подумать по-человечески, как думают люди, у которых есть план.

Достал тетрадь, ту самую, в которой пятнадцать лет записывал чужие долги, открыл на чистой странице и написал сверху одно слово: крючки. Потом долго смотрел на это слово и ничего под ним не написал.

Потому что план был красивый только на словах. Вынуть крючки, освободить заложников. Замечательно, а как?

Марек знал про крючок Тихого одно-единственное слово, и это слово было «она». Так Тихой и сказал вчера в снегу: достанется той, из-за кого я вообще к нему пришел. И все. Ни имени, ни кто она ему, ни где ее держат. Жена? Мать? Сестра? Марек прикидывал и так и эдак и понимал, что гадать бесполезно, а спросить не у кого. У Тихого не спросишь. Тихой скорее сдохнет, чем скажет, потому что стоит Ремезу узнать, что он проговорился, и с этой его она случится что-нибудь в тот же день.

Марек посидел, потер лицо ладонями. Написал ниже: спросить у второго. Подумал и приписал: если найдется.

Второй приходил, когда хотел, и не приходил, когда был нужен. Хорошо иметь союзника, которого нельзя позвать.

За окном шел снег и в комнате было холодно, потому что батареи в этом доме грели через раз. Марек сходил на кухню, поставил чайник и вспомнил, что молока опять нет. Он же собирался купить. Стоял на остановке, замерзший, только что чуть не убитый, и думал, вот дойду и куплю молока и, может, займусь наконец занавесками. И не купил. Пришел, сел на пол и просидел два часа, глядя в стену.

Он выпил чай, без ничего, и лег, и полночи не спал, а под утро провалился в вязкий, нехороший сон, в котором кто-то стоял у него за спиной и смотрел, и Марек знал во сне, что оборачиваться нельзя.

Проснулся он в семь, разбитый, будто и не спал вовсе.

За окном едва серело. Снег к утру перестал, двор лежал белый и нетронутый, и было в этой белизне что-то до того обыкновенное, до того мирное, что Марек постоял у окна минуту просто так, ни о чем не думая. Потом оделся, взял из банки мелочь и пошел за молоком.

Магазин был через двор, круглосуточный, с вечно перегоревшей вывеской. Марек прошел половину двора, дошел до детской площадки с горкой, занесенной снегом, и там его взяли.

Они не выскакивали из-за углов и не орали. Просто рядом остановилась машина, и из нее вышли трое, будто приехали к кому-то в гости, и пошли к нему с двух сторон, и Марек все понял и даже успел развернуться, чтобы бежать, но сзади уже стоял четвертый.

Он не успел ничего. Ни рвануться к Силе, ни закричать. Его взяли за руки, коротко ударили под колено, и он сел в снег, и на голову тут же натянули мешок, плотный, пахнущий чужим потом. Запястья стянули чем-то жестким.

Все заняло секунд десять. Во дворе никто не проснулся, ни одно окно не зажглось. Снег так и лежал нетронутый, только там, где Марек упал, осталась вмятина, и рядом, в сугробе, мелочь, которую он выронил, — на молоко.

Везли долго. В багажнике, на боку, головой к запаске. Машину трясло, воняло бензином и еще чем-то кислым, и Марек лежал и думал не о себе. Он думал: раз за ним пришли так, значит, за детьми уже пришли или придут через час.

Он оказался прав. Когда мешок сдернули, они были там. Все трое.

Склад был огромный, пустой и холодный. Бетонный пол, ржавый потолок, окна где-то высоко, грязные, и через них сочился утренний свет, серый, как разбавленное молоко. Пахло машинным маслом и мышами, а изо рта шел пар.

Марек сидел на полу, руки за спиной, и в трех шагах от него сидели Слава, Гриня и Лиза. Лиза плакала, так как плачут, когда уже долго и сил не осталось, просто текло по лицу, и она даже не вытирала, потому что не могла. Слава был белый до синевы. А Гриня морщился каждый раз, когда шевелился, потому что его простреленную руку связали вместе со здоровой, за спиной, и это, наверное, было очень больно.

По складу ходили люди Ремеза. Марек начал считать людей и бросил на двенадцатом. У всех оружие, и никто его не прячет, наоборот, держат так, чтоб видно было. У ворот стояла черная машина, а рядом с ней курил мужик в форме. Настоящей, с погонами. Он никого не арестовывал. Он просто стоял и курил, и время от времени поглядывал на связанных с легким, скучающим интересом, как смотрят на чужой скот.

Теперь Марек наконец понял. Он думал, что Ремез — это Тихой. Что вся сила в видящем, а если бы Тихого не было, он был бы просто человеком с деньгами. Ну да, человеком с деньгами, двенадцатью стволами и ментом на подхвате, который стоит и курит. И кто бы приехал? Никто. Никто бы и не спросил. Пропали и пропали.

Ремез медленно вышел из склада. Хорошее пальто, ботинки — явно берег, потому что он обходил лужи талого снега. Тихой шел следом. Сгорбленный, бледный, как покойник, он ни на кого не смотрел, только на землю перед собой.

— Ну вот мы и здесь, — сказал Ремез, останавливаясь. — Доброе утро.

Он по очереди оглядел их всех и остановился на Мареке.

— Я дал тебе три дня, Марек. Ты даже не появляешься. Ты не сказал ни да, ни нет. Ты просто не приходишь. Сначала мне даже понравилось. Я подумал, ты гордый человек, уйдешь. Но потом я узнал, что ты играешь, ждешь, пока придет кто-то получше. Никого не нашел, верно?

— Отпустите детей, — сказал Марек.

Голос его звучал хрипло.

— Отпустите их. Связанный я вам не нужен, вы сами это говорили. Вам нужен тот, кто согласится сам.

— Я каждый день работаю с людьми, Марек, — ответил Ремез, как