Тот, кто видит долги - Павел Белянов

что его собственная мать никогда не сделала бы для него ничего подобного. Она никогда не отдала бы за него свои первые годы. Да и никто не нашелся бы, кто отдал свои. Он был тем, за кого никто не станет платить.

Снег повалил еще сильнее. Марек шел к автобусной остановке, думая, что по дороге нужно, как обычно, купить молока и, наверное, наконец купить эти чертовы шторы. Наступила зима.

Завернув за угол, он сразу заметил Тихоню. Вернее, сначала почувствовал его. Марек узнал его еще до того, как различил силуэт, — по тому, как странно вокруг него падал снег. Слишком тихо, будто сам воздух заглушал все звуки.

Тихой стоял под навесом остановки один. Серый снег ложился ему на плечи, делая лицо еще бледнее. Он смотрел на Марека с каким-то напряжением и злостью. Привычной усталости в его взгляде больше не было.

— Ремез ждет ответа, — сказал Тихой без всякого приветствия. — Уже три дня. Срок истек. А ты так и не пришел. Ни «да», ни «нет». Вообще ничего. Ты понимаешь, что это значит для Ремеза?

Марек остановился в нескольких шагах от него.

— Нет. Это ему я сказал «нет».

Тихой покачал головой.

— Нет. Это хуже. Это значит, что ты даже не боишься его настолько, чтобы потратить силы и отказать ему лично.

— Тихой шагнул из-под козырька, снег тут же сел ему на плечи, на волосы. — Он послал меня. И в этот раз, Марек, я не разговаривать пришел. Я тебя предупреждал, что второй раз разговора не будет.

— Тихой. — Марек не двинулся, но весь подобрался. — Ты сам говорил, что мы одной породы. Что ты такая же деталь его машины, как те старики. Ты правда хочешь драться со мной за него?

— Я не хочу, — сказал Тихой, и в голосе его на секунду прорезалось что-то живое, отчаянное. — В том и штука, что не хочу. Но у меня нет выбора, понимаешь ты или нет. Он держит меня за живое, как тебя за твоих детишек. Если я вернусь без тебя или без твоего согласия, достанется не мне. Достанется той, из-за кого я вообще к нему пришел. Так что прости.

И он ударил. Не рукой. Марек почувствовал, как Тихой рванулся к его нити, той, что шла от Марека вверх, к Силе, потянулся перехватить ее, скрутить, как скручивают руки за спину. Это было то, чего Марек никогда не пробовал на людях и что, оказывается, можно было делать, если ты видящий и если ты готов на такое. Тихой хотел взять его нить под себя, подчинить, притащить к Ремезу уже сломанным, покорным.

Марек задохнулся от боли. Будто внутри, где-то за грудиной, чужая рука ухватила самое нутро и потянула. Он рухнул на колени в снег. Мир поплыл, желтое поплыло перед глазами.

И тогда, стоя на коленях в снегу, задыхаясь, он сделал единственное, что мог. Он не стал тянуть свою нить обратно, силы были не равны, Тихой был опытнее, злее, он это делал не впервые. Марек рванулся к Силе сам, напрямую, как рванулся тогда в переходе, грубо, отчаянно, и попросил. Не пустяк. Он попросил Силу вмешаться. Впервые в жизни попросил ее не дать, не одолжить, а вступиться. Защитить. Он не знал, можно ли так, за пятнадцать лет он ни разу не смел просить Силу о таком, она не была заступницей, она была как погода, ей не молятся.

Но ей было интересно.

Марек почувствовал, как она откликнулась, мгновенно, жадно, будто только и ждала, когда он наконец попросит по-крупному. И то, что душило его нить, вдруг отпустило, отдернулось, будто Тихого самого схватили за шиворот и оттащили. Марек, хватая ртом воздух, поднял голову.

Тихой стоял, пошатнувшись, и смотрел не на Марека, а на что-то за его плечом, чего Марек не видел, и в лице у него был не гнев уже, а страх, настоящий, животный.

— Она за тебя, — сказал Тихой хрипло. — Она правда за тебя. Я думал, врут. — Он попятился. — Она мне давно ничего, а тебе… она в тебя вцепилась. Зачем ты ей? Что ты такое?

— Я не знаю, — честно сказал Марек, поднимаясь из снега, держась за грудь, где еще ныло. — Клянусь, не знаю. Но, Тихой, слушай. Если Сила за меня, то, может, есть способ вытащить и тебя. И ту, из-за кого ты у Ремеза. Не сегодня. Но есть. Не возвращайся к нему пустым, беги. Прямо сейчас. Я помогу, чем смогу.

Тихой смотрел на него долго, и снег садился на них обоих, и в этом взгляде билось что-то, надежда пополам с неверием, как у человека, которому после многих лет в яме вдруг сверху бросили веревку, а он уже разучился верить, что за нее можно ухватиться.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Если я сбегу, он ее убьет в тот же час. Мне некуда бежать, пока она у него. — Он выпрямился, и лицо снова закрылось, застыло. — Я вернусь и скажу, что ты силен, что тебя так не взять, что нужен другой подход. Это купит время. Тебе и мне. Но недолго, Марек. Придумай что-нибудь. Ты, говорят, умный. И Сила за тебя. Придумай, как вынуть нас всех из этой мясорубки, пока она нас не перемолола. Потому что сам я не могу. Я пробовал. Двадцать лет пробовал.

Он повернулся и пошел прочь сквозь снег, и в этот раз не растворился эффектно, а просто ушел, ссутулившись, обычной усталой походкой человека, которому некуда идти, и от этого было страшнее, чем от любого его фокуса.

Марек стоял на остановке, весь в снегу, и держался за грудь, и думал.

Утром он спас девчонку и порадовался, глупо и просто, как радуется человек хорошему делу. А к обеду чуть не остался без нити, и узнал, что Сила за него так, что за него страшно даже Тихому. И что у Тихого есть она, какая-то она, которую держит Ремез, и что таких, как эта она, у Ремеза, наверное, много, по одной на каждого видящего, живые крючки, на которых он держит своих провидцев.

Вот она, машина. Не в силе Ремеза дело, не в деньгах и не в провидцах даже. Дело в крючках. Ремез держит каждого за самое живое, и поэтому никто не может уйти, и поэтому машина крутится. Хочешь сломать машину, вынь крючки. Освободи тех, кого он держит в заложниках и брать ему станет некем, и город перестанет платить по чужим счетам.

Марек не знал пока, как это