Тот, кто видит долги - Павел Белянов

расплаты, чужой и своей. А последние недели он вообще только и делал, что ждал чужих ходов. Ждал, что придет второй и оставит записку. Ждал, что Ремез потребует ответа. Ждал, пока Тихой явится во двор. Все вокруг него двигались, решали, приходили и уходили, а он сидел в своей квартире и разбирал на столе три предмета, которые ни во что не складывались.

В ту ночь он понял, что если и дальше так, его сожрут. Не Ремез, так расплата, не расплата, так собственная голова, в которой заперто то, чего он не смеет вспомнить. Хватит.

Второй ходил за ним по пятам, знал про него все, входил в запертую квартиру, как в открытую, оставлял записки, знал про переход. Второй был единственный, кто, похоже, хотел Мареку добра, или хотя бы притворялся. И второй был единственной ниточкой, за которую Марек еще не потянул сам, потому что второго нельзя было найти. Он находил тебя, когда хотел, а сам не находился.

Значит, надо было сделать так, чтобы он захотел.

Марек сидел на полу перед своими тремя предметами, жетон, записки, серый лоскут, и думал, как думают перед дракой, холодно и зло. Второй оставил ему жетон из той ночи. Жетон, которого не могло быть ни у кого, кроме того, кто был в переходе семнадцать лет назад. Второй хотел, чтобы Марек про это думал. Хотел, чтобы Марек копал в переход. Он трижды написал про переход, он вел Марека туда, мягко и намеками.

Так вот. Если второму так надо, чтобы Марек оказался в переходе, Марек там окажется. Ночью, один. И не просто так, а сделает то, чего второй никак не ждет.

Марек возьмет у Силы прямо там, на том самом месте, где взял семнадцать лет назад, чего не помнит. Повторит. Разбередит то место, ту нить, ту рану в самой ткани мира, где однажды уже что-то произошло. И если это привлечет хоть чье-то внимание, то в первую очередь того, кто про это место знает. Второго.

Это было опасно и глупо, лезть ночью в место, где тебя когда-то чуть не убили, чтобы намеренно расковырять собственную старую рану. Марек знал, что глупо. Но он впервые за долгое время делал что-то сам, по своему решению, и от этого внутри было не страшно, а весело той злой веселостью, что бывает у человека, которому надоело бояться.

Он собрался и вышел в ночь.

Город после полуночи был другой. Днем он прятал свои долги под суетой, под троллейбусами и очередями, а ночью все обнажалось. Марек шел пустыми улицами и видел то, что днем терялось. Вон в том окне на четвертом этаже горел свет, и оттуда тянуло свежим долгом, кто-то только что взял, может, час назад. Вон под аркой сидел человек, и над ним висела расплата, старая, месяца через два дойдет. Ночью Марек видел яснее, потому что ничто не мешало, и город лежал перед ним весь в нитях, как рыболовная сеть, брошенная поверх домов.

К гаражам он вышел к часу ночи. Здесь фонарей почти не было, только луна да редкие окна вдалеке. Ряды железа стояли молча, и между ними гулял ветер, погромыхивал незапертой створкой где-то в глубине. Марек шел уверенно, тело опять вело его, как в прошлый раз, и он не мешал телу, оно знало дорогу лучше головы.

Переход встретил его чернотой. Днем в нем было сумрачно, ночью хоть глаз выколи, и Марек постоял на входе, дал глазам привыкнуть, потом достал из кармана маленький фонарик, но включать не стал, сжал в кулаке. Свет мог спугнуть. А он пришел приманивать, не пугать.

Он прошел до середины, до того места, где тело остановилось само в прошлый раз, где он лежал семнадцать лет назад и умирал. Сел на корточки, спиной к холодной стене. И начал.

Марек потянулся к Силе не как обычно. Обычно он просил по делу. А сейчас рванул к ней грубо и требовательно, на том самом месте, где однажды все и случилось, попросил не пустяк, не память, а попросил то, чего не просил никогда. Он попросил Силу показать ему ту ночь. Вернуть. Дать пережить заново, как заем повтора, тот последний час на бетоне, семнадцать лет назад.

Он знал, что это безумие. Заем повтора стирает все остальное, связанное с тем, что повторяешь. Тамара выпросила день на речке и потеряла сорок лет памяти о муже. Марек просил повторить ту ночь и рисковал стереть себе все, что помнил про нее, а помнить он и так помнил не все. Он лез в петлю, зная, что это петля.

Но он рассчитывал на одно. Что Сила ему интересна. Что она, как всегда, когда ему любопытно, даст даром или хотя бы отзовется, покажет, дернет нить. И он был прав.

Место откликнулось.

Марек почувствовал, как под ним, в бетоне, в самой земле, что-то дрогнуло, будто он тронул старую струну, натянутую здесь семнадцать лет назад и с тех пор молчавшую. Воздух в переходе загустел, знакомо, как густел вокруг Насти перед займом. И желтое. Далеко, на краю зрения, в самой глубине перехода, там, куда не доставал свет, замерцало желтое. Слабо, как отблеск фонаря. Как он всегда и думал, отблеск фонаря.

Только фонарей тут не было.

Марек не успел разглядеть, потому что в этот самый миг за его спиной, из черноты, раздался голос.

— Дурак, — сказал голос спокойно и устало. — Ты хоть понял, что сейчас чуть не сделал?

Марек рванулся, вскочил, развернулся, фонарик вспыхнул в кулаке сам собой. Луч выхватил из темноты человека. Тот стоял в двух шагах, там, где секунду назад никого не было, стоял спокойно, не жмурясь от света. Обычный на вид, среднего роста, лицо незапоминающееся, из тех, с которых взгляд соскальзывает. Только Марек не дал взгляду соскользнуть, он держал луч, и человек не отворачивался.

— Ты, — сказал Марек. Сердце колотилось. — Второй.

— Я не второй, — сказал человек. — Я первый. Это ты второй. Но тебе, конечно, привычнее наоборот.

Марек не понял, но спрашивать не стал, не до того. Он смотрел на человека, которого искал столько недель, который знал про него все, который вязал узлы его почерком, и не находил слов из тех сотен вопросов, что копил.

— Ты чуть не стер себя, — продолжал человек, не двигаясь. — Попросил повторить ту ночь. Знаешь, что было бы? Ты бы пережил ее заново и забыл бы напрочь. А вместе с ней забыл бы и все, что вокруг. Кто ты, как