Тот, кто видит долги - Павел Белянов

которые вычитала неведомо где. Она даже не обернулась на грохот. Она была уже не совсем здесь, Марек видел это по тому, как загустел вокруг нее воздух, как потянулись к ней отовсюду тонкие сквозняки холода.

— Настя, стой! — крикнул он. — Не проси!

Поздно.

Вокруг девчонки вспыхнул свет. Желтый, теплый, густой, как мед. Он не лился ниоткуда, он просто возник в воздухе вокруг нее, и Марек, застыв на пороге, понял, что смотрит на фигуру. Пять лучей, пять концов, расходящихся от нее во все стороны, тонкие линии света, сплетенные из ничего, обхватившие ее тело коконом. Пентаграмма, желтая, как больная луна, и она чуть подрагивала, будто дышала. Она держалась в воздухе всего долю секунды, но Марек успел увидеть каждую линию, каждый узел, где лучи сходились и вспыхивали ярче. Это было красиво и страшно так, что перехватило дыхание. Вот как это выглядит. Вот что происходит, когда человек берет займ. Не темный обряд, не кровь, не бормотание. Просто вспышка желтого света вокруг живого человека, тихая и короткая, как вздох.

Настя вскрикнула, коротко, и повалилась набок. Свеча упала, покатилась по полу, мать взвизгнула, кинулась затаптывать огонек. Свет пентаграммы погас.

А у Марека в глазах поплыли пятна. Желтые, жгучие, будто он посмотрел на солнце в упор и зажмурился. Он моргал, тер глаза, а пятна не уходили, плавали в темноте под веками, куда бы он ни глянул. Значит, и смотреть на это было не бесплатно. Сила не давала подглядывать даром, даже ему. Он расплачивался за увиденное вот этими пятнами, и хорошо, если они пройдут к вечеру, а не останутся навсегда.

Мать уже сидела на полу, обхватив дочь, трясла ее, звала. Настя была жива, дышала, но без сознания, голова запрокинулась. А над ее запястьем, Марек увидел это сквозь плывущие пятна, уже наливалась матовая точка. Долг лег. Свежий, еще горячий.

— Она жива, — сказал Марек, подходя. — В обморок упала, это бывает, когда берут первый раз. Сейчас очнется. Положите ее на кровать.

Вдвоем они перенесли девчонку на разложенный диван. Мать поправляла ей волосы дрожащими руками, все повторяла имя. Через несколько минут Настя застонала, веки задрожали, открылись. Взгляд сначала плавал, потом нашел лицо матери.

— Мам, — сказала она слабо. — Чего ты плачешь.

— Настенька. — Мать разрыдалась в голос. — Что ж ты натворила, дурочка.

Настя не поняла. Она села, держась за голову, оглядела разбитую дверь, чужого мужчину в комнате, растоптанную свечу.

— Кто это, — спросила она. — Мам, кто это?

Марек присел на край дивана, взял ее руку прежде, чем она отдернула. Нашел точку, всмотрелся через желтые пятна, что все еще плавали перед глазами. Долг был свежий и еще не показывал до конца, куда нацелен, такое проявляется через день-два. Но кое-что уже читалось, и Мареку это не понравилось.

— Ты что попросила, — спросил он тихо. — Слово в слово. Скажи.

Настя смотрела на него с вызовом, как смотрят двадцатилетние на чужих взрослых, которые лезут не в свое дело.

— А вам какое дело.

— Такое, что я, может, единственный, кто тебе теперь поможет, — сказал Марек ровно. — Ты попросила, чтоб он вернулся. Так?

Настя вздрогнула, и вызов сошел с лица.

— Откуда…

— Слово в слово, — повторил Марек. — Как сказала?

— Я сказала… — Она сглотнула. — Я сказала, хочу, чтоб Артем ко мне вернулся. Чтоб все стало, как было. Чтоб он снова меня любил и никогда не уходил. Что я отдам за это что угодно.

Марек прикрыл глаза. Что угодно. Люди всегда говорят это, не понимая, что Сила понимает такие слова буквально.

— Он вернется, — сказал Марек. — Скорее всего, вернется, ты попросила сильно, искренне, такие просьбы Сила выполняет. Позвонит через день-два, скажет, что был дурак, что не может без тебя. Вернется и не уйдет.

Настя вскинулась, и в глазах у нее полыхнула такая надежда, что Мареку стало тошно от того, что он должен сказать дальше.

— Правда? — выдохнула она. — Он вернется? Значит, все хорошо? Значит, получилось?

— Получилось, — сказал Марек. — Только слушай меня внимательно. Ты попросила, чтоб он снова тебя любил и не уходил. Про себя ты ничего не просила. И Сила возьмет с тебя за это. Я пока не вижу до конца чем, узнаю через день. Но по тому, как легла нить, я тебе уже скажу, к чему готовиться. Она заберет это у тебя. Твою любовь к нему.

Настя смотрела, не понимая.

— В смысле?

— В прямом. Он вернется, будет любить тебя, как ты хотела, будет рядом и не уйдет. А ты будешь смотреть на него и не понимать, зачем он тебе. Ничего не почувствуешь. Пусто будет. Ты выпросила, чтоб он тебя любил, а платить будешь тем самым, ради чего просила. Своим чувством к нему.

В комнате стало очень тихо. Мать перестала плакать, смотрела на Марека с ужасом. А Настя медленно бледнела, до нее доходило.

— Нет, — сказала она. — Нет, это неправильно. Я не так просила. Я хотела, чтоб мы вместе, чтоб как раньше, чтоб я его любила и он меня…

— Ты сказала, чтоб он тебя любил и не уходил, — сказал Марек. — Про свою любовь ты не сказала ни слова. Ты думала, она сама собой. А для Силы то, что само собой, то и есть самое дорогое, и она берет именно его. Это ее обычная манера. Я такое видел много раз.

Настя заплакала, некрасиво, по-детски, размазывая слезы.

— Заберите обратно, — сказала она. — Пожалуйста. Я не хочу так. Пусть лучше не возвращается, пусть все будет как есть, только не так. Заберите.

— Отменить нельзя, — сказал Марек. Привычные слова, сколько раз он их говорил. — Долг взят, назад не отыграешь. Но форму можно попробовать поменять, пока расплата не настала. Я приду через день, посмотрю точно, куда все идет, и тогда, может, договоримся с Силой на другое. Не на любовь. На что-то, что тебе легче отдать. Это будет стоить дороже, придется добавить сверху что-то еще. Но любовь свою, может, и сбережешь.

Он говорил, а сам думал про Тамару. Про женщину, что выпросила один день на речке и потеряла сорок лет. Про то, что Сила всегда, всегда берет не что попало, а самое сердце того, ради чего просят. И про то, что эта девчонка, Настя, еще счастливая, потому что рядом случайно оказался он, а сколько таких просят в запертых комнатах, при свече, и рядом нет никого, кто пришел бы через день и попробовал сменить форму.

— Ждите меня послезавтра, — сказал он. — Никуда не ходи, ничего больше не проси. И если Артем