Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Район изменился и не изменился. Гаражи стояли те же, ряд за рядом, ржавые ворота, битый шифер на крышах. Кое-где появились новые, из профнастила, но старые никуда не делись, доживали, как все в этом городе. Марек шел между ними, и ноги сами вели, хотя голова не помнила дороги, помнило тело. У него вообще оно помнило больше, чем он сам, оно семнадцать лет знало то, чего не знала голова, и вело его сейчас уверенно, поворот за поворотом, к тому переходу.

Переход оказался на месте. Короткий, бетонный, под насыпью старой железнодорожной ветки, которой давно не пользовались. С одной стороны гаражи, с другой пустырь. Место, где можно умереть, и никто не пройдет мимо до утра. Марек постоял у входа. Внутри было темно даже днем, свет не доставал до середины, и пахло сыростью и мочой, как пахнет во всех таких местах во все времена.

Он вошел.

Стены были исписаны, поверх старых надписей новые, поверх тех еще новее, семнадцать лет чужих имен и слов друг на друге. Марек шел медленно, ведя рукой по холодному бетону, и искал не глазами, а тем, чем читал долги. Место должно было помнить. Такие места помнят, если умеешь слушать, здесь пролилась кровь, здесь кто-то чуть не умер, а потом встал целый, и это не проходит бесследно.

Он прошел до середины, туда, где, он знал, все и случилось. Марек не помнил точного места умом, но тело снова подсказало, ноги остановились сами. Здесь. Здесь он лежал. Здесь из него вытекала жизнь. Здесь Сила наклонилась над ним.

Марек сел на корточки, прислонился спиной к холодной стене, туда же, где сидел тогда, сползши по ней, закрыл глаза и попробовал вернуться по-настоящему. Не вспоминать со стороны, как смотрят кино, а влезть обратно в того парня, девятнадцатилетнего, умирающего.

И медленно, впервые за семнадцать лет, что-то сдвинулось.

Он вспомнил не картинку, а ощущение, которого раньше в памяти не было. Страх, но не тот страх, что бывает, когда бьют, а другой, огромный, детский страх смерти, когда понимаешь, что вот сейчас все кончится, насовсем, и ничего уже не будет. Он лежал на этом бетоне, щекой на холодном, и видел прямо перед глазами окурок, чей-то раздавленный окурок в полуметре от лица, и думал, дико, не к месту, что последнее, что он видит в жизни, это чужой окурок. И ему было так обидно и так страшно, что он…

Что он что-то сделал. Не просто лежал. Он что-то…

Память уперлась в стену. Глухую, как то темное окно, в которое обрывалась нить Витька. Марек толкнулся в нее, надавил, и в голове полыхнуло болью так, что он ткнулся лбом в колени и застонал. Его чуть не вырвало. Он посидел, пережидая, пока отпустит.

Уже что-то. Раньше в его памяти он просто лежал и ждал, пока его подберут. Пассивно, как жертва. Теперь он знал, что в те последние секунды он делал что-то еще. Тянулся к чему-то, звал что-то. Что-то, чего память не отдавала, запирала за этой глухой стеной, и запирала явно не просто так.

Марек встал, вышел из перехода на свет, и его качнуло. Он давно не ел толком, три ночи не спал, а полез в собственную голову руками, это выматывало сильнее любой работы с чужими долгами. Он привалился к теплому от солнца боку гаража и ждал, пока перестанет кружиться голова.

Зазвонил телефон.

Номер незнакомый. Марек ответил не сразу, голос дался ему с трудом.

— Слушаю.

— Это вы долгами занимаетесь? — Голос женский, немолодой, зажатый до предела. — Мне вас в церкви одна женщина присоветовала, давно еще, я номер сохранила, думала, не пригодится. А вот. Я звоню, потому что не знаю, к кому больше. С дочкой моей беда.

Марек хотел сказать, что не сегодня, что он еле стоит на ногах. Но женщина заговорила быстро, взахлеб, боясь, что он бросит трубку.

— Она с парнем рассталась, он ее бросил, полгода уже мучается, не ест, не спит, извелась вся. А вчера я к ней в комнату зашла прибраться, и нашла тетрадку. А там записано, знаете, как это делается. Как у Силы попросить. Откуда она взяла, я не знаю, из интернета, что ли, или подружки наболтали. И я поняла, что она собирается. Чтоб он вернулся. Я с ней говорила, умоляла, а она мне, мам, ты не понимаешь, я без него не могу, я на все готова. А сегодня заперлась и не выходит. Я в скважину замка смотрю, она свечку зажгла и сидит, губами шевелит. Я стучу, а она не открывает.

Марек уже не чувствовал ни усталости, ни кружения в голове.

— Адрес, — сказал он. — Быстро. Я еду.

Он поймал машину, чего почти никогда не делал, экономил, но сейчас надо было успеть. Всю дорогу он думал не о деле. Он за пятнадцать лет ни разу не видел сам момент, когда человек берет в долг. Он всегда приходил после, читал последствия, распутывал то, что уже завязалось. А как это происходит, в ту самую секунду, он не видел никогда. Не потому, что не хотел, просто люди не берут при свидетелях, это интимнее, чем что угодно, человек остается один на один с пустотой и просит. Если он успеет сейчас, он увидит это впервые за пятнадцать лет.

Успел едва-едва.

Квартира была на втором этаже старой пятиэтажки. Мать открыла сразу, лицо белое, руки трясутся. Немолодая, в фартуке, будто прибиралась или готовила, чтоб хоть чем-то занять руки. Из комнаты в глубине не доносилось ни звука.

— Там она, Настя, — зашептала мать, цепляясь за рукав Марека. — Часа полтора уже. Сначала слышно было, бормочет, а теперь тихо совсем. Я не решаюсь ломать, она меня потом со свету сживет, она вспыльчивая, а если я зря…

— Не зря, — сказал Марек и пошел к двери.

Он приложил ладонь к дереву. И почувствовал, как из-за двери тянет знакомым холодком, тем самым, что бывает, когда рядом Сила. Только сейчас этот холодок был живой, движущийся, он не стоял, как у должников, а нарастал, сгущался, шел к какой-то точке. Оно начиналось прямо сейчас. Оно вот-вот должно было случиться.

— Отойдите, — сказал Марек матери и налег на дверь плечом.

Дверь была хлипкая, межкомнатная, поддалась со второго удара, косяк треснул. Марек ввалился в комнату.

Девчонка сидела на полу спиной к нему, перед ней на блюдце горела свеча, и она говорила, тихо, быстро, себе под нос, слова просьбы,