Тот, кто видит долги - Павел Белянов

повесил, а чья — не помню. Кажется, у нас был жилец, а кажется, что и не было. Я даже сына спросила, мам, кто дядя, а он говорит, в дальней комнате никто не живет. А там куча вещей, чьи-то пожитки, но никто не может сказать, чьи.

Марек заглянул в дверной проем задней комнаты. Там и правда были вещи. Одежда. Кружка. Дешевый плеер. Зарядка в розетке. Это была комната живого человека, из которой человек был вынут с такой точностью, что и память о нем. Про Витька забывали и не вспоминали. Стирался не только сам Витек. Стиралось и его место в чужих головах. Люди смотрели бы на его куртку, не понимая, чья она.

Марек поспешил выйти из комнаты быстрее, чем намеревался. Искать обычными способами было нечего. Свидетели забывали свидетеля прямо на его глазах.

Оставался только долг.

Вернувшись домой, Марек дождался, пока уйдет мастер, запер новую дверь на оба замка, сел на пол, спиной к кровати, как привык, и закрыл глаза. Он не сразу потянулся к Силе. Он потянулся к остатку долга Славы и Грини, к тому месту, где неделю назад распутал узел, где разорвал три нити, оставив шрам, как топор на дереве. От этого шрама тянулась третья нить, Витькина, оборванная с их стороны и уходящая куда-то в глубину, вбок, к самому Витьку, где бы он ни был. Марек взял ее кончиками двух пальцев мысли и последовал за ней.

Идти было тяжело. Нить была тонкая, скользкая, будто из мыла. Она то делалась ясной, то почти исчезала. Марек терял ее несколько раз и снова находил. Обычные долги были ровными, как струны, а этот петлял, будто сам не хотел, чтобы за ним следовали. Марек шел долго и вспотел, как тогда, когда распутывал узел. Нить привела его не в глубину, а к месту.

Он открыл глаза. Он понял, что знает этот адрес. Нить показала его так же ясно, как показывает Мареку, на кого нацелена расплата. Окраина, пятиэтажки за рынком. Третий подъезд. Четвертый этаж. Место Витька. Он был там, живой.

Марек тут же поехал. Здание оказалось обшарпанной хрущевкой из тех, что доживают свой срок. В подъезде пахло кошками и сыростью. Марек поднялся на четвертый этаж, нашел нужную дверь. Обычная, обитая дерматином, глазок треснут. Он постоял, прислушиваясь. За дверью было тихо. Но не пусто. Марек почувствовал, что за дверью кто-то есть, живой и дышащий. И при этом от квартиры не тянуло ничем — ни теплом жилья, ни холодом долга. Как будто перед ним была нарисованная дверь на пустой стене.

Он постучал. Ответа не было. Постучал еще, громче:

— Витек, я здесь. Лиза меня послала. Я хочу помочь, открой.

Ответа не было. Но за тишиной Марек был уверен: кто-то стоит у глазка и слушает.

На двери был простой замок. Марек не был в них большим знатоком, но этот поддался и дверь открылась, когда он налег всем весом.

Квартира была сумрачной, шторы задернуты. Однокомнатная, бедная, холостяцкая. Раковина с немытой посудой, но не гнилой, а свежей, будто ели вчера. Постель смята. На столе помятая пачка сигарет и кружка с недопитым чаем. Марек тронул кружку. Чай был комнатной температуры, но не оттого, что долг тянет тепло, а просто потому, что стоял давно и остыл сам. В квартире кто-то жил, ел, спал, пил чай. Прямо сейчас.

— Витек, — позвал он в пустую комнату. — Я тебя не вижу. Но я знаю, ты здесь. Отзовись.

И он услышал. Сначала не голос — слабое движение воздуха, как когда рядом кто-то дышит, скрип половицы под весом. Марек медленно повернул голову. В углу, между шкафом и батареей, воздух был другим. Не рябил, не мутнел, ничего такого. Просто там кто-то был, и Марек чувствовал это всем нутром, всей своей выучкой, а глаза упрямо показывали пустой угол.

Он сделал то же, что в кафе с человеком в куртке. Заставил себя смотреть, не отводить взгляд, держать его на пустом месте силой, как держат что-то тяжелое. И медленно, с усилием, будто проявляя фотографию в темноте, начал видеть.

Витек стоял в углу, прижавшись к стене. Совсем молодой, лет двадцати, худой, майка растянута. Небрит и глаза проваленные. Он смотрел на Марека, и в этих глазах был такой ужас, какого Марек давно не видел — ужас человека, который тонет, пока другие гуляют по берегу и не слышат.

— Ты меня видишь, — сказал Витек. Губы шевелились, а звук приходил с запозданием, глухо, будто из-под воды. — Ты меня видишь. Господи. Ты первый. Первый за столько дней.

— Вижу, — сказал Марек, стараясь не отводить взгляд, хотя глаза слезились и хотелось отвернуться. — Сядь. Расскажи, что с тобой.

Витек не сел. Он шагнул к Мареку, и тот невольно отступил, потому что от парня несло не холодом долга, а чем-то куда хуже — пустотой, той же тонкой, сухой пустотой, что шла от старушки, из которой утекало вбок.

— Я не могу выйти, — заговорил Витек быстро, захлебываясь. — Пробовал. Выхожу на улицу, а там для меня никого нет. Понимаешь? Толкают, не замечая. Кричу — и ноль. Захожу в магазин, стою у кассы, тетка смотрит сквозь меня, будто там стена. Кладу деньги на прилавок — не видит, не берет. Я домой вернулся, потому что тут хоть стены меня держат, тут я хоть в зеркале себя вижу… — Он осекся. — Нет. Уже и в зеркале нет. Со вчера нет.

Марек молчал. Он уже понял, но не хотел верить.

— Мама приходила, — сказал Витек тихо, голос сорвался. — Стучала. Я открыл, бросился к ней — мам, мама, это я, — а она постояла на пороге, поглядела в пустую квартиру, заплакала и ушла. Не видела меня. Родная мать. Я хватал ее за руку, а рука сквозь. Не сквозь, а… она моей руки не чувствует, и я не могу ее удержать. Как дым.

Марек прикрыл глаза, потом снова заставил себя смотреть на парня, чтобы не потерять.

— Ты занял, чтобы тебя не видели, — сказал он. — На дело взял и все потратил.

— Я не хотел все, — прошептал Витек. — Брал на час, на одно дело. А там началось — стрельба, тот, который нас увидел, смотрел на меня, не знаю как у него получилось, и я испугался, и… не знаю как. Хотел просто уйти, чтобы он не догнал, и попросил еще, чтобы совсем меня не было, чтобы исчезнуть, и… — Он затрясся. — И оно взяло. Все взяло. Меня теперь нет. Я есть, вот