Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Марек молчал, ждал, к чему идет разговор. Тихой не спешил.

— Слава, — сказал он наконец. — Гриня. Лиза. Ремез просил узнать, надумал ли ты. Не просил передавать угрозы, я угрозы не передаю, это не мое дело. Просил только узнать. А детей этих я видел вчера, когда ты от них выходил. Славе бы еще и ноги подлечить, не только руку у Грини. И девчонка нехорошо спит, у нее под глазами такое, что через месяц никто не отличит ее от стертой.

— Это не ответ на вопрос, надумал я или нет, — сказал Марек.

— Это и не вопрос был, — сказал Тихой. — Ремез умеет спрашивать так, чтобы это звучало как забота. У него хорошо получается. У меня хуже — я не притворяюсь.

Он посмотрел на Марека — впервые за весь разговор прямо, — и на секунду что-то в его лице сместилось, будто под кожей повело. Марек, не думая, скользнул взглядом вдоль его нити, привычка, рефлекс, и тут же отдернул внимание, потому что то, что он увидел, было неправильным. Нить Тихого не шла вверх, к Силе, ровно, как у всех, кто берет и платит. Она изгибалась вбок и вниз одновременно, спутанная, будто через нее пропустили два разных счета сразу, а может, три, и они не совпадали друг с другом — как не совпадают две разные мелодии, если играть их одновременно на разных инструментах.

— Не смотри туда, — тихо сказал Тихой, без угрозы и почти по-доброму. — Тебе не понравится, что ты там увидишь, а мне не нравится, когда смотрят.

— Что с тобой Ремез делает, — сказал Марек. Слова вышли раньше, чем он решил их сказать.

Тихой не ответил. Он смотрел на Марека еще секунду, потом снова отвел глаза, вперед, на улицу.

— Долг Славы и Грини, — сказал Марек. — Он не идет, как должен. Кто-то держит его на весу. Ты?

Тихой ответил не сразу — дольше, чем на все, что Марек говорил до этого.

— Держу, — ответил без всякой уклончивости. — Пока они живы и нужны Ремезу. Отпустит Ремез — отпущу и я.

— А если я скажу нет? Раньше отпустишь?

— Не мне решать, когда отпускать. Мне решать только, когда держать. — Тихой слегка склонил голову, будто удивленный самим вопросом. — Ты и сам уже понял разницу.

— Я не люблю делать работу дважды, — сказал он. — Ремез пришлет меня еще раз, если понадобится. Второй раз я, наверное, вообще ничего не скажу. Так что соображай быстрее, чем соображал до сих пор.

Он шагнул в сторону, в переулок между домами, и Марек, повернув голову вслед за ним, уже никого не увидел. Не потому, что Тихой умел, как второй, входить и выходить незаметно для замков. Просто человек шагнул за угол и не вышел с другой стороны, а переулок был коротким, и Марек, дойдя до него минуту спустя, нашел только мокрый асфальт и пустоту.

Марек постоял у входа в переулок, потом пошел дальше, другой дорогой. Он думал про Витька, которого никто не видит, про Лизу, которую Ремез теперь видел слишком хорошо, и про нить Тихого, спутанную на два счета сразу, и не мог решить, что из этого пугает его больше.

И про то, что куда ни ткнись, всюду приходится выбирать, кого спасти ценой кого. Работа такая. Вся жизнь такая.

Домой он вернулся затемно. Отпер новую дверь, оба замка, вошел, зажег свет.

На столе, рядом с жетоном и двумя записками, лежала третья.

Марек даже не удивился. Он запер за собой обе двери, железные, надежные, и все равно тот, второй, вошел и вышел, как в открытые.

Марек подошел к столу, взял листок. Тот же ровный незнакомый почерк. На этот раз длиннее.

«Ты ходил к стертому. Правильно, что не соврал ему. Я тоже когда-то не смог помочь такому, и до сих пор его помню. Ремез будет давить через девчонку. Не соглашайся с ним ни с чем. Есть другой путь, но тебе рано. Сначала вспомни, что было в переходе на самом деле. Ты помнишь не все».

Марек перечитал трижды.

Первые строчки были про сегодня, про Витька, будто второй шел за ним по пятам весь день, видел все, что видел сам Марек. Про Ремеза и Лизу тоже знал, знал даже про размен, о котором Мареку сказали час назад на улице.

А последние две строчки были такие, что Марек сел, где стоял.

Вспомни, что было в переходе на самом деле. Ты помнишь не все.

Семнадцать лет Марек думал, что помнит ту ночь до последней секунды. Нож, холод, уходящее тепло, огромное и внимательное, что наклонилось и подобрало его с бетона. Он помнил каждую минуту. Он был в этом уверен, как в собственном имени.

А теперь кто-то, кто вязал его почерком, знал про ту ночь и говорил, что Марек помнит не все.

Марек сидел за столом до глубокой ночи, закрыв глаза, и раз за разом возвращался в тот переход, в тот холод, перебирал минуту за минутой, искал прореху, дыру, что-то, чего не помнит.

И не находил. Все было на месте. Все семнадцать лет на месте.

Но теперь он знал, что где-то там, в самой ясной, самой затверженной его памяти, есть провал, которого он не видит. Как не видел Витька в углу, пока не заставил себя смотреть.

И впервые за семнадцать лет Мареку стало страшно вспоминать.

Глава седьмая. Желтое

Марек не спал три ночи.

Он ложился, закрывал глаза и снова оказывался в том переходе за гаражами, семнадцать лет назад и прогонял ту ночь раз за разом, минуту за минутой, как прокручивают старую пленку, пока она не начинает рваться. Нож и холод, потом тепло, что уходило из него толчками, в такт сердцу. Огромное и внимательное, что наклонилось и подобрало его с бетона. Все было на месте, все семнадцать лет на месте, и именно поэтому было так страшно. Потому что где-то в этой гладкой, затверженной памяти была дыра, которую он не видел. А то, чего не видишь в собственной голове, хуже любого чужого долга.

На третье утро он понял, что так ничего не вспомнит. Сидя дома, глядя в потолок, он только глубже затирал то, что и так помнил. Надо было ехать.

Он собрался и поехал на