Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Марек стоял в чужой сумрачной квартире, смотрел на живого паренька, которого не существовало, и чувствовал холод в спине, отдельный от всего прочего.

Он потянулся посмотреть Витькину нить — ту, что должна идти вверх, к Силе, и вниз, к расплате. И не нашел ничего. У Витька не было нити совсем. Она не оборвалась, как у мертвых, не висела, как у должников. Ее просто не было, будто Витька никогда и не подключали к тому, к чему подключены все живые. Он выпал. Расплатился присутствием так полностью, что не осталось того, за что мир мог бы его держать, а у Силы не нашлось нити, чтобы зацепить свою.

— Помоги, — сказал Витек. Он стоял близко, и Марек видел, как по его щекам текут настоящие слезы. — Мне сказали, есть человек, который умеет, который долги улаживает. Лиза сказала. Помоги, пожалуйста. Я так больше не могу. Не сплю, потому что боюсь заснуть и растаять совсем. Почти не ем, еда меня будто не проходит. Забываю слова. Вчера свою фамилию искал полчаса. Помоги. Верни меня. Забирай что хочешь, все отдам, только чтобы меня видели.

И тут Мареку надо было сделать самое страшное в его работе — сказать правду.

— Я не могу, — сказал он.

Витек смотрел на него, не понимая, и надежда в его глазах гасла медленно и страшно.

— Ты же умеешь, — прошептал он. — Тебе Лиза…

— Я умею менять долг, — сказал Марек, голос сел. — Пока он есть. Пока за него есть чем ухватиться. У тебя долга больше нет, Витек. Ты его весь отдал. Тебе нечем платить, потому что тебя нечем держать. Смотрю на твою нить и не вижу ее, потому что ее нет. Не за что взяться. Если бы ты остался должен — я бы поборолся. А ты расплатился. Сполна, собой.

— Значит, я так и… — Витек не договорил.

— Не знаю, — честно сказал Марек. Это была самая тяжелая правда. — Может, дотаешь до конца и исчезнешь совсем. Может, останешься так навсегда — живой и без никого. Я такого раньше не видел. Не знаю, что с тобой будет. Врать не стану.

Витек опустился на пол у батареи, обхватил колени. Он не рыдал в голос. Плакал тихо, беззвучно — так плачут те, кто понял, что кричать некому.

Марек сел рядом на корточки. Держать на нем взгляд было все труднее, парень будто выцветал прямо на глазах.

— Слушай меня, — тихо сказал Марек. — Скажу одно, это все, что я могу. Ты сейчас единственный, кто сам себя помнит. Пока помнишь — ты есть. Записывай. Кто ты, как звать, кого любил. На бумаге. Каждый день. Держись за это, как я держусь взглядом. Не знаю, поможет ли. Но это все, что есть.

— А ты придешь еще? — Витек поднял голову. — Ты меня видел. Ты один меня видел. Придешь?

Марек хотел сказать «приду». Слово уже было на языке, привычное, каким он всегда закрывал безнадежные заявки, потому что людям нужно хоть слово. Но посмотрел на выцветающего парня и не смог соврать.

— Я попробую, — сказал он. — Но тебя, может, в другой раз уже не найду. Тебя все труднее видеть. Ты сам это чувствуешь.

Витек кивнул. Он и вправду это чувствовал.

Марек поднялся, чтобы идти. У двери обернулся посмотреть на парня в последний раз — и не увидел его. Угол был пуст. Он напряг глаза, но проявить Витька больше не смог. Тот сидел там, Марек знал, сидел, слышал его тихое, глухое, подводное дыхание. Но видеть его Марек уже не мог. За полчаса, что он провел в квартире, Витек истаял настолько, что стал не по глазам даже ему.

— Прощай, — сказал Марек в пустой угол.

Дыхание в углу дрогнуло. Может, Витек ответил. Марек не расслышал.

Он вышел, притворил за собой чужую дверь и долго стоял на лестнице, привалившись к перилам. За пятнадцать лет он навидался смертей, но это было хуже смерти. Мертвого хоронят, о нем плачут, его помнят. А Витек оставался жив и при этом уходил из мира начисто, без могилы, без памяти — так, что и мать его уже не помнила, что стучала в пустую квартиру, где сидел ее сын.

Марек спустился и пошел прочь, не оглядываясь на дом.

Он сел в троллейбус на нужной остановке и всю дорогу до Лизы просидел, глядя в окно. Был обычный вечер, из тех, что случаются в этом городе каждый день и ни у кого не вызывают вопросов.

Мужик рядом ел беляш, придерживая его снизу ладонью, чтобы не капало на штаны. От беляша шел жирный, вполне земной запах, и на секунду это показалось Мареку самым надежным, что вообще есть на свете. Кондукторша объявляла остановки скучным голосом, глядя в одну точку. Две девушки на заднем сиденье громко обсуждали, кто кому что сказал на работе, и разговор был таким пустым и мирным, что Мареку на миг захотелось оказаться внутри их жизни, где самое страшное — не то, что сказала начальница.

Но он думал только про Витька, снова и снова. Про то, что люди в этом городе прекрасно знают: рядом есть Сила, и она берет не то, что ты готов отдать, а то, что сама выберет. Знают — и все равно идут к ней. Идут, потому что хорошая работа подворачивается раз в десять лет, потому что ребенок болен, потому что денег нет и взять их больше негде. И тогда совершенно неважно становится, что рядом есть кто-то, кто скажет: осторожно. Быть осторожным может себе позволить тот, у кого есть с чего быть осторожным. У Витька такого не было, никогда.

Марек пятнадцать лет наблюдал за этим со стороны и думал, что понимает. После сегодняшнего он в первый раз подумал, что не понимает совсем. Долг он видел всегда. А того голода, из которого этот долг берется — голода, что толкает человека в темноте вслух попросить у пустоты, лишь бы полегчало хоть на час, — этого он в себе никогда не находил. Может, потому и не мог до конца понять тех, кто берет.

Мужик с беляшем доел, отряхнул руки, вышел на своей остановке — ни о чем таком не думая, обычный человек, у которого, может быть, никогда в жизни не было причины произносить в темноте ни слова, ни просьбы.

Марек проехал почти до конца линии и вышел на две остановки раньше, чтобы пройтись. Сидеть больше не мог.

В тот же