Тот, кто видит долги - Павел Белянов

И все. Марек посветил фонариком в глубину перехода, но там никого не было, только черные стены в чужих надписях да раздавленный окурок на бетоне, тот самый, может быть, или другой, их тут за семнадцать лет накопилось много.

Марек вышел из перехода под открытое небо. Луна стояла высоко, город спал. Он глубоко вдохнул холодный воздух, и впервые за долгое-долгое время в груди было не тесно.

Он узнал сегодня страшное. Что он должник и платит одиночеством. Что Ремез идет за ним, чтобы прибрать, как прибрал двоих. Все это было плохо, хуже некуда.

Марек шел домой через спящий город, и нити долгов висели над домами, как сеть, и он смотрел на них уже не так, как раньше. Раньше он был один под этой сетью, маленький, чужой всем. Теперь он знал, что где-то в этом же городе есть еще двое, кто видит эту сеть так же, как он. И что скоро, очень скоро, им придется встретиться всем вместе, потому что Ремез не остановится, и машина его крутится, и город платит по чужим счетам каждую ночь.

Пусть крутится пока. Марек больше не боялся. Он нашел первую твердую опору за всю книгу своей странной жизни, и опора эта была простая, человеческая, хоть и держали ее двое таких же нелюдей, как он сам.

Он больше не один. С этого теперь можно было начинать.

Глава девятая. Живая вода

Утром Марек варил себе кашу.

Обычную овсянку на воде, потому что молока в холодильнике не водилось уже неделю, а спускаться за ним было лень. Он стоял у плиты в трениках и старой футболке, мешал ложкой в кастрюльке и думал ни о чем, и это ни о чем было редким, почти праздничным состоянием, потому что последние недели голова у него не замолкала ни на минуту. А сейчас замолчала. Каша булькала, за окном сыпал мелкий снег, первый в эту зиму, и Марек ловил себя на том, что ему хорошо, просто и глупо хорошо, как бывает хорошо человеку, который выспался и которому пока никто не звонит.

Он жил в этой квартире двенадцать лет и почти ничего в ней не менял. Стол, кровать, полки с папками. Занавески достались от прежних хозяев, выцвели до цвета спитого чая, и он все собирался их сменить и не менял, потому что кто на них смотрит. На кухне у него было чисто, но пусто, как бывает у мужчины, который ест, чтобы не умереть, а не ради удовольствия. Он и готовить-то толком не умел, каша да пельмени, изредка курица, если попадется дешевая. Раньше, он думал, что вот было бы, кому готовить по-человечески, борщ там, пироги, но мысль эта приходила все реже и реже, а последние годы не приходила совсем, и Марек не задумывался даже. Теперь-то он знал почему. Сила забрала у него не только способность любить, она вместе с ней унесла и все то мелкое, из чего любовь состоит, желание готовить кому-то, ждать кого-то, скучать. Он жил в квартире, где никого никогда не ждали, и двенадцать лет считал это нормой.

Каша подгорела снизу, он зазевался. Марек чертыхнулся, снял кастрюльку, поскреб ложкой то, что не пригорело, и съел стоя, глядя в окно на снег. Мысль про то, что он двенадцать лет ест стоя у окна и ни разу не сел толком за стол, как садятся семьи, кольнула его несильно, привычно, и ушла.

Телефон зазвонил, когда он домывал кастрюльку.

Мать Насти. Марек узнал номер, и хорошее утро кончилось.

— Он пришел, — выпалила женщина без здрасьте, голос дрожал. — Артем этот. С цветами, представляете, с цветами. Стоит на лестнице, звонит, а Настя его не пускает, но и не гонит, стоит у двери и смотрит на него как на пустое место, а он не понимает, он же не знает ничего, он думает, помирились, и лезет, а она… Марек, миленький, я не знаю, что делать, я боюсь, она сейчас что-нибудь.

— Еду, — сказал Марек. — Никого не пускайте, дверь держите. Двадцать минут.

Он доехал за двадцать пять. Пока ловил машину, пока тащились по снегу, он думал не про долг, а про то, что вот, опять. Опять он едет разгребать чужую беду, которую сам человек на себя и накликал, и опять там девчонка, которая по глупости и от любви влезла туда, куда не надо, и опять он единственный, кто может хоть что-то. Он устал от этого. А ездил все равно.

У подъезда стоял парень с букетом. Молодой, взъерошенный, в куртке не по погоде, топтался на снегу и глядел на окна второго этажа. Артем, значит. Марек прошел мимо, оглядев его мельком, и парень как парень, не злодей, не подлец, обычный мальчишка, которого дернула Сила и вернула туда, откуда он сам ушел полгода назад, и он теперь стоит с цветами и не понимает, что случилось. Мареку стало его жалко. Ему в последнее время многих было жалко.

Наверху была та самая суета, которую он и ждал. Настя стояла в прихожей у открытой двери, в халате, босиком, и смотрела в лестничный пролет пустым взглядом. Мать металась между ней и дверью, то порывалась закрыть, то не решалась. Снизу поднимался Артем, он все-таки прошел за кем-то в подъезд, и на площадке остановился, увидев Марека.

— А вы кто? — спросил он, и в голосе была обида. — Настя, это кто?

— Я по делу, — сказал Марек. — Иди вниз, парень. Не сейчас.

— Да что за… — Артем сунулся было, но Марек посмотрел на него так, как смотрят люди, которые очень устали и которых лучше не трогать, и парень осекся, потоптался и стал спускаться, обиженно бормоча, роняя цветы. Марек закрыл дверь.

В квартире стало тихо. Настя все стояла, смотрела теперь на Марека, так же пусто.

— Он принес цветы, — сказала она без выражения. — Раньше я бы заплакала от счастья. Я помню, что заплакала бы. А внутри ничего. Пусто. Я смотрю на него и думаю, зачем этот человек, что он тут делает. И на маму так же. И на себя в зеркале.

Мать всхлипнула в стороне. Марек взял Настю за руку, отвел на кухню, усадил. Сел напротив. Он уже знал, что будет делать, решил еще в машине, и решение это было из тех, что