Тот, кто видит долги - Павел Белянов

— Слушайте меня обе, — сказал он. — Внимательно, потому что повторять не стану, а решать вам быстро.

Мать подсела, вцепилась в край стола.

— Настин долг я придержал в прошлый раз, — сказал Марек. — Дальше он не течет. Но то, что ушло, само не вернется. Способность любить у нее забрана, и просто так, задаром, назад ее не выкупишь, долг взят честно, Сила свое получила. Одно можно. Сменить, чем платить. Забрать у Силы обратно Настину любовь и отдать взамен что-то другое, равное по весу. Но Настя платить не может, у нее внутри сейчас пусто, ей нечем. Значит, платит кто-то за нее. Кто-то близкий, по своей воле. Своим.

Он посмотрел на мать. Та поняла сразу, лицо у нее задрожало.

— Я, — сказала она. — Чем? Говорите чем, я согласна.

— Не спешите соглашаться, пока не услышали. — Марек говорил ровно, чтоб дошло. —

Это не дешево.

Сила хочет ваши воспоминания о маленькой Насте. Ее первые годы. Где она родилась, как сделала первые шаги, первое слово. Как вы носили ее на руках. Все до школы.

Вы вернете своей дочери способность любить, а сами потеряете ребенка. С этого момента все останется по-прежнему. Как будто отрезали часть.

Мать прижала руку ко рту.

На кухне стало тихо. Только снег шипел за окном, а с лестницы доносились приглушенные шаги Артема. Он шел вразвалочку, но не ушел.

— Я подумаю, — попыталась она сказать.

— Мама, нет, — сказала Настя.

И сказала это спокойно, без всяких эмоций.

— Не отдавай ее ведьме. Со мной все будет хорошо. Я справлюсь.

И только тогда Марека кольнуло в сердце.

Потому что за этими словами, произнесенными безразличным голосом, была вся любовь. Больше, чем в любом истерическом крике.

Девочка, у которой отняли способность любить, своим разумом пыталась спасти мать, опираясь на воспоминание о том, что должно быть правдой. Не эмоции, а знание, что так должно быть.

Все эти пятнадцать лет он считал долги других людей просто своей работой.

Но вдруг в груди он почувствовал эту боль. Что-то ноющее под кожей.

Мать взглянула на дочь, потом на Марека.

— Берите, — сказала она. Голос ее не дрогнул. — Первые годы. Возьми их. Я и так помню ее детство совсем немного. Тогда я работала на двух работах…

Она запнулась, не в силах закончить, но все же взяла себя в руки.

— Лучше мне забыть, как это было для меня, чем ей забыть, что значит любить. Возьми их. Я сказала.

Марек кивнул.

Ничего другого не оставалось, кроме как подчиниться этому решению. Иначе он проявил бы неуважение к человеку, который принял его в здравом уме.

Он взял мать за руку, потом Настю и крепко сжал обе их ладони в своих.

Закрыл глаза.

Он искал Силу.

Там был долг Насти. Щит Марека сдерживал его, но долг никуда не исчез. Он существовал во всей своей полноте — как натянутая струна, удерживающая украденную любовь дочери.

Марек нашел его.

Нашел то, что сама Сила когда-то забрала, и сделал предложение.

Он действовал осторожно, почти бережно, словно обезвреживал мину.

«Ты возьмешь у матери первые годы ее воспоминаний. А взамен вернешь дочери способность чувствовать».

Сила не ответила сразу.

Она замерла, словно обдумывая предложение. Будто ей самой было небезразлично, правильно ли это.

Марек ждал.

По лицу стекал пот.

Обмен между живыми людьми никогда не проходит идеально. Всегда можно потянуть слишком сильно, задеть что-то лишнее и понять это лишь тогда, когда уже поздно.

Наконец Сила приняла решение.

Он почувствовал, как она выходит из матери.

Почувствовал светлые, теплые воспоминания: первые годы Насти, первые шаги, детский смех, все самое дорогое, что человек хранит всю жизнь и чем согревается в старости.

Оно ушло.

Мать не почувствовала ни боли, ни чего-либо еще — лишь легкое головокружение. А в глубине ее памяти осталось чистое пустое место там, где прежде были первые годы жизни дочери.

Но в тот же миг к Насте вернулось то, что у нее когда-то отняли. Способность любить. Она хлынула в нее потоком, и Марек видел, как теплеет ее нить, как в нее возвращается утраченный дар. Он разжал их руки и открыл глаза.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом Настя моргнула. Ее лицо дрогнуло, словно она очнулась после долгого сна, и вдруг она разрыдалась. Так плачут дети, которых долго держали в страхе и напряжении, а потом наконец отпускают.

— Мама… — всхлипнула она и, рыдая, бросилась к матери. — Мама, прости меня. Прости. Что же я наделала?.. Я не была собой… Не была…

Мать крепко обняла дочь, провела рукой по ее волосам и тоже заплакала. Она смотрела на Настю новыми глазами. Глазами, в которых эта девочка уже не была ребенком. Перед ней была взрослая дочь, впервые оказавшаяся у нее на груди в слезах.

Марек молча поднялся и подошел к окну. Оставаться рядом в этот момент было почти все равно что подглядывать.

Он дал им время. Постоял у окна, глядя на снег, на Артема внизу, который наконец плюнул, бросил букет в урну и побрел прочь, ссутулившись. Настя про него уже забыла, ей было не до Артема, у нее была мать. Пусть. Долг он выполнил не так, как просила девчонка, парня она не получит и, даст бог, больше не станет за ним бегать, а получила она обратно себя и мать в придачу, и это было куда больше, чем то, за чем она полезла к Силе.

Когда они немного успокоились, Марек стал собираться. Мать совала ему деньги, много, все, что было, он взял немного, а остальное отвел ее рукой обратно.

— За что мне вас благодарить-то, — сказала мать, провожая. — Я ж дочь свою маленькую теперь не помню. Пусто там. А сказать вам спасибо надо, и не знаю как.

— Не за что, — сказал Марек. — Вы сами заплатили, я только переложил. Вы дочку берегите. И к Силе больше ни ногой, обе. Хватит с вашей семьи.

Он вышел на улицу, поднял воротник от снега, и на душе было странно. Легко и тяжело разом. Легко оттого, что вышло хорошо, редкий случай, когда его работа кончается не горем, а живой девчонкой, ревущей на груди у матери.

Было тяжело, потому что он в очередной раз увидел, как мать чужого человека без колебаний пожертвовала частью себя ради дочери. Даже не остановилась, чтобы подумать. И снова вспомнил,