Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Вот оно.

Марек ждал этого три дня.

— Сказал.

— И что теперь? Вы теперь его?

— Нет.

— А если он придет и скажет — ты обещал?

— Я скажу, что обещание, вырванное над трупами, ничего не стоит. — Марек посмотрел ей в глаза, потому что врать тут было нельзя. — А потом он попробует меня заставить. И вот тогда будет драка.

Лиза долго смотрела на него.

— Вы правда не могли раньше? — спросила она. — Тогда, три дня. Вы правда не могли просто прийти и сказать ему да, и они были бы живы?

Марек не отвел глаз.

— Мог, — сказал он. — Мог прийти и сказать. И они, наверное, были бы живы. А через год он моими руками выпил бы полгорода, и вместо двоих было бы двести, и я бы стал тем, кто это делает. Я так думал тогда. Я и сейчас так думаю. — Он помолчал. — Но им от моих правильных мыслей не легче, и тебе не легче, и мне не легче. Так что да, Лиза. Я мог. И не сделал. Живи с этим, как я живу.

Она не ответила. Но и не ушла.

Они просидели молча минут пять, и это молчание было плохое, но честное, а потом первый на кровати кашлянул.

— Налей мне тоже, — сказал он. — И сядь. Раз уж все равно тут сидим, я вам расскажу, откуда Ремез меня боится. Пора вам знать, с чем связались.

Марек налил третью кружку.

— Кузнечная, — сказал он.

— Кузнечная, — кивнул первый. — Улица такая, за товарной станцией, там раньше склады были, теперь бог знает что. Девять лет назад Ремез решил, что я ему нужен.

Он подержал кружку в здоровой руке, грея пальцы.

— Он тогда только собирал свою машину. Тихой у него уже был, а второго видящего не хватало, и он про меня прознал. Как — не знаю до сих пор, кто-то донес. И он пришел ко мне сам, вежливо, как к тебе приходил. Предлагал деньги, дом, что хочешь. Я отказался.

— И он послал людей, — сказал Марек.

— Двенадцать человек. — Первый смотрел в кружку. — Ночью, на Кузнечную, куда я по делу приехал. Они меня в кольцо взяли, там глухо, ни души. Старший мне сказал: поедешь по-хорошему или по-плохому, но поедешь.

Он замолчал надолго. Лиза не дышала.

— Я испугался, — сказал первый просто. — Вот честно вам говорю, я тогда испугался так, как в жизни не боялся. Потому что я знал, что меня не убьют. Меня привезут и сделают вторым Тихим, и я буду двадцать лет брать для него и смотреть, как за меня платит чужой город. Это хуже смерти. Это гораздо хуже смерти, вы просто поверьте.

— И что ты сделал? — тихо спросил Марек.

Старик поднял глаза, и Марек впервые увидел в них не усталость.

— Я попросил Силу забрать у них присутствие, — сказал он. — У всех двенадцати. Сразу.

В кухне стало очень тихо. Только чайник щелкал, остывая.

Марек почувствовал, как у него холодеют руки.

— Ты их… — Он не договорил.

— Я их не убил, — сказал первый. — В том-то и штука, Марек. Я их стер. Всех двенадцать, за один раз, за одну минуту. Они стояли вокруг меня, а потом их не стало. Не тел не стало, а их самих не стало, понимаешь? Они как Витек твой. Ходят где-то по городу девятый год, живые, дышат, а их никто не видит и не помнит. Ни жены, ни дети, ни мать родная. Двенадцать человек, которых нет.

Лиза закрыла рот ладонью.

— Ремез приехал утром, — продолжал первый ровно. — На пустую улицу. Ни трупов, ни крови, ни следов, ни машин, ничего. Двенадцать его людей вышли на дело и не вернулись, и никто в городе даже не помнил, что они когда-то были. Их жены не пришли их искать. Их матери не заявили в милицию. Их просто не стало, вычеркнули. Он тогда, говорят, три дня из дома не выходил.

— А ты? — сказал Марек. — Чем ты за это?

— Тем, что я живу как живу. — Первый усмехнулся, показав редкие зубы. — Она с меня за это взяла столько, что я до сих пор отдаю. Полгода я лежал, не мог ни говорить, ни глотать. Потом еще год учился ходить заново, как ребенок, за стенку держался. Волосы вылезли все, я лысый ходил года три. И еще она у меня взяла… — Он замолчал, подбирая слова. — Она взяла мое лицо. Не сняла, а сделала так, что его никто не помнит. Ни одна живая душа. Я двадцать лет один, а последние девять я еще и никто. Меня не запоминают, даже когда я говорю. Ты вот меня видишь только потому, что ты такой же, а любой другой посмотрит и через минуту не скажет, был тут кто или нет.

— И оно того стоило? — тихо спросила Лиза.

Первый посмотрел на нее долго.

— Не знаю, девочка, — сказал он. — Я себя девять лет об этом спрашиваю. Двенадцать человек, которые ходят и которых нет. У них дети были. Я иногда думаю, что они, может, до сих пор домой приходят каждый вечер и садятся за стол, а их семьи едят и не видят. Каждый вечер, девять лет.

Он поставил кружку.

— Так что нет, — сказал он. — Я не хороший человек, Марек. Ты, наверно, думал, что я тебя вел все эти годы из доброты. Не из доброты. Просто я один такой, кому есть что терять, кроме себя. И когда я увидел на складе, как ты орешь «да» над мертвыми пацанами, я понял, что тебя надо вытаскивать. Потому что я так же орал. Тогда, на Кузнечной. Только некому было услышать.

Долго молчали.

Потом Марек встал, подошел к окну. За окном шел снег, все тот же, с самого утра, и двор был белый и пустой, и одинокая цепочка следов тянулась от подъезда к арке.

— Значит, так, — сказал он. — Первое. Мы отсюда уходим. Все трое. Сегодня.

— Куда? — спросила Лиза.

— Есть место. — Марек не обернулся. — Одна женщина, я ей помог давно, у нее дача за городом, пустая зимой. Печка есть, и никто не знает, что мы с ней знакомы. Отсидимся, пока он не поймет, чего мы стоим.

— А потом?

— А потом будем вынимать крючки. — Он повернулся к ним. — Слушайте. Ремез силен не тем, что у него стволы, стволы у всех есть. Он силен тем, что у него на каждом видящем свой крючок. У