Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Ей было лет сорок пять. Она была бы красивая, если бы не то, что с ней сделали эти две недели. Лицо не опухшее, не заплаканное, а какое-то стертое, будто из него выпустили воздух. Волосы она не красила, и седина шла от корней ровной полосой.

— Вы четыре дня назад были на кладбище, — сказал Марек. — Ночью.

— Была.

— Вы там просили.

Она не вздрогнула. Только затянулась глубже и стряхнула пепел в блюдце.

— Просила.

— У кого, вы знаете?

— Нет. — Ольга посмотрела на него прямо. — И мне все равно. Мне соседка рассказала, еще в том году, что есть такое. Что можно попросить, если совсем прижмет, и оно услышит. Я тогда посмеялась. А теперь пошла и попросила.

— Что вы попросили? — сказал Марек. — Точно. Слово в слово.

Она долго молчала. Курила, смотрела в окно.

— Я сначала просила вернуть, — сказала она наконец. — Стояла на коленях и просила: верни мне его. Полчаса, наверно, просила. А потом поняла, что не вернут. Я не дура, я понимаю, из земли не возвращают.

Она загасила сигарету.

— И тогда я попросила другое. Я сказала: раз вернуть нельзя, тогда сделай так, чтоб тот, кто это сделал, узнал, каково мне. Чтоб он потерял свое. Чтоб он ходил, как я хожу, и по ночам вставал, как я встаю, и в стенку смотрел. Вот так я сказала.

В кухне было очень тихо.

Марек сидел и чувствовал, как у него внутри все опускается, потому что он уже понял, и понял до конца, и от этого понимания хотелось выйти на лестницу и там сесть.

— Дайте руку, — сказал он.

Ольга протянула руку без вопросов, будто так и надо. Марек взял ее запястье и нашел точку.

Точка была. Свежая, черная и глубокая.

А потом он посмотрел на нить.

Нить шла от Ольги вверх, к Силе, тугая, налитая, и это была нормальная нить должника. А от Силы шла другая, встречная, и она вела к чужому человеку через весь город, и Марек пошел по ней и увидел, куда она нацелена.

Она вела к Тихому.

Разумеется. Он же и убил. Не Ремез, Ремез только приказал, а руками сделал Тихой, и Сила, которая не разбирается в приказах, а разбирается в том, кто что сделал, нацелила расплату матери туда, куда положено.

Но Тихой был не конец нити.

Марек пошел дальше, и нить, дойдя до Тихого, свернула. Не в него. Мимо него. И потянулась дальше, за город, к какому-то месту на юге, и там, на самом конце, лежало что-то маленькое, слабое, тлеющее еле-еле, как уголек под золой.

Девочка.

Она сказала: чтоб он потерял свое. Чтоб он узнал, каково мне.

А своего у Тихого было одно.

Марек отпустил руку Ольги и посидел с закрытыми глазами.

— Ну, — сказала она. — Чего молчишь? Сработало или нет?

— Сработало, — сказал Марек.

— И что с ним будет?

Марек открыл глаза.

— У человека, который убил вашего сына, есть дочь, — сказал он. — Ей двенадцать лет. Она с рождения больная, лежит и не встает, и живет только на аппарате. И то, что вы попросили, убьет ее. Не его. Ее.

Ольга не пошевелилась.

Она сидела и смотрела на Марека, и лицо у нее не изменилось совсем, ни на волос.

— Хорошо, — сказала она.

Марек думал, что ослышался.

— Что?

— Я говорю, хорошо. — Она достала новую сигарету, чиркнула спичкой, и рука у нее не дрожала. — Пусть.

— Ольга Петровна. — Марек подался вперед. — Вы поняли меня? Ребенок. Двенадцать лет. Она в этом не виновата вообще ни в чем, она лежит и дышит через трубку.

— А мой виноват был? — сказала Ольга.

Она сказала это тихо, без крика, и Мареку от этого стало хуже, чем если бы она заорала.

— Мой Славка виноват был? — повторила она. — Он дурак был, он в чужой дом полез, я знаю, мне уже сказали. Он вор был, ладно. А за воровство что, убивают? Веревками руки вяжут и убивают в гараже, а потом иглы подкладывают, чтоб я на его могилу ходила и знала, что все соседи думают — наркоман? — Она затянулась. — Так что ты мне про чужого ребенка не рассказывай. У всех дети. У всех, кто это делал, тоже дети. Пусть теперь считают.

Марек молчал.

Он пятнадцать лет объяснял людям цену. Он говорил спокойно, по делу, и почти всегда его слушали. А сейчас он сидел напротив женщины, которая была абсолютно, до конца права в своем горе, и не знал, что ей сказать.

— Я могу изменить, — сказал он наконец. — Форму. Пока не взыскалось. Я могу попросить, чтоб взяли с него другое, не дочь. Здоровье, годы, глаза, что угодно. Он будет мучиться, он будет платить, он получит свое, но девочка останется жива.

— Не надо, — сказала Ольга.

— Почему?

— Потому что здоровье, годы, глаза — это не то. — Она посмотрела ему в глаза, и Марек увидел там дно. — Я не хочу, чтоб он мучился. Я хочу, чтоб он потерял. Мучиться и потерять — это разное, парень. Ты вот не терял, я по тебе вижу. А я потеряла. И пока он свое не потеряет, он не поймет, а я хочу, чтоб он понял.

Она стряхнула пепел.

— Так что не лезь. Пусть будет как будет.

Марек встал.

Он постоял, глядя на фотографию Славы на серванте, на стакан с водой под хлебом, и ему было так поганно, как давно не было.

— Вы за это заплатите, — сказал он. — Вы понимаете? Долг всегда взыскивается. С вас тоже возьмут.

— Пусть берут. — Ольга даже не повернулась. — У меня уже все взяли. Дальше нечего.

— Есть чего, — сказал Марек. — У вас есть память о нем. Вот ее и возьмут, скорее всего. Я по нити вижу, оно туда идет. Вы отомстите, а через год не вспомните, за кого.

Впервые за весь разговор у нее дрогнуло лицо.

Она сидела спиной к нему, и Марек видел только затылок и полоску седины, и как медленно поднимаются и опускаются плечи.

— Врешь, — сказала она.

— Не вру.

— Уходи.

— Ольга Петровна…

— Уходи, я сказала!

Она закричала, и голос сорвался, и что-то полетело со стола, стакан или блюдце, и разбилось об пол, и Марек вышел.

Он спускался по лестнице, а сверху доносился вой, тот самый, который он слышал на кладбище у Грининой матери, и который теперь наконец прорвался и у этой.

На улице Марек закурил чужую сигарету, стрельнул у мужика у подъезда, хотя