Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Лиза перестала мешать чай.

— И они вас забудут?

— Не меня, — сказал Марек. — Они не забудут, что у них была беда и что она как-то обошлась. Это останется. Забудут, что это сделал я. Меня из этой картинки вынут, и картинка сойдется без меня.

— Как это — сойдется?

— А так, как всегда сходится. — Марек усмехнулся невесело. — Люди же не помнят точно, они помнят складно. Вера с Литейной будет думать, что муж просто был осторожен. Настина мать — что дочка сама переболела и отошла. Валентина — что врачи вытащили. Каждый придумает себе объяснение, и все они будут разные, и ни в одном меня не будет.

За столом стало тихо.

— Марек, — сказал первый. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Это твои пятнадцать лет. Это все, что у тебя есть.

— У меня есть тетради, — сказал Марек.

— Тетради — это бумага! — Старик хлопнул сухой рукой по столу, и получилось жалко. — Ты сам-то будешь помнить, а тебе никто не поверит, если станешь рассказывать! Ты станешь мужиком, который сам про себя выдумал, что он полгорода спас! Ты хоть представь, каково это!

— Представил, — сказал Марек.

— И что?

— И ничего. — Марек собрал тетради в стопку, как всегда складывал. — Первый, послушай. Мне сорок лет через год. Я один. У меня ни жены, ни детей, и не будет, потому что мне это семнадцать лет назад вынули. У меня есть работа и вот эти три человека в доме. Работу мне никто не отменит, я как умел, так и буду уметь. А эти трое помнить будут.

— А остальные?

— А остальные и так меня не помнят по-человечески, — сказал Марек. — Ты думаешь, они меня помнят как Марека? Они меня помнят как чужого мужика, который пришел, взял конверт и ушел. Меня и сейчас никто не помнит, первый. Просто я об этом раньше не думал.

Старик долго молчал. Потом сказал тихо:

— Дурак ты.

— Ага, — сказал Марек.

— Я бы так не смог.

— И не надо. Ты за двенадцать своих и так расплачиваешься девять лет.

Первый отвернулся к печке и больше в тот вечер ничего не сказал.

Делали через два дня, на том же бульваре, у той же лавки.

Приехали втроем: Марек, Аленка и первый, который увязался, несмотря на то, что дорога его почти доконала. Лиза осталась дома — Марек не хотел, чтоб она это видела.

День был серый, мягкий, сыпал мелкий снег. На бульваре сидели старухи с собаками, катали коляски, и никому до них не было дела.

— Он тут? — спросил Марек.

— Тут, — сказала Аленка. — Ждет. Он тут все эти дни сидел, дядь Марек. Он никуда не уходил.

Марек сел на лавку.

— Ну, — сказал он. — Начнем.

Он делал это так, как делал переброс, только наоборот и вслепую. Закрыл глаза, нашел свою нить, ту, что шла вверх, и пошел по ней, и уже не просил, а разговаривал — как разговаривают о боли.

Он выложил перед Силой все, что у него было.

Триста мест в чужой памяти. Триста маленьких углов, где сидел мужик, который пришел и помог. Он их не описывал по одному, не смог бы, он просто отдал их разом, целой связкой, как связку ключей.

Вот. Забери. Мне взамен ничего не надо, отдай парню его место.

Сила молчала.

Марек сидел на лавке, и снег таял у него на лице, и он ждал, и в какой-то момент ему стало ясно, что она не молчит. Она смотрит. Внимательно, как в переходе семнадцать лет назад, как на складе, когда умирали Слава и Гриня.

Ей было интересно.

— Ну? — сказал Марек вслух, сквозь зубы. — Что тебе еще? Мало?

И тут пошло.

Это было не больно. Это было хуже, чем больно.

Марек почувствовал, как из него потянуло, как тянет из открытой бочки, и вместе с этим начали уходить не воспоминания, а как бы отражения. Он помнил Веру с Литейной — и помнил, как она смотрела на него в прихожей и говорила «вы Марек, я знаю». Так вот, он остался, а того, как она на него смотрела, не стало. Не забылось — просто перестало существовать нигде, кроме его головы.

Он помнил Тамару и ее засохшую герань. И помнил, как она сказала: «Спасибо вам, я теперь хоть знаю, за что». Этого больше не было ни в ком, кроме него.

Настя. Ее мать, которая совала деньги в прихожей. Валентина, сказавшая «мам, я есть хочу». Валера, который смеялся и говорил, заходи, жена пирог печет. Раиса Ивановна. Костя с его вкусом сладкого. Мальчик Гриша. Женщина с четырнадцатой квартиры, чью фамилию Марек не мог вспомнить и в тетради записал неверно.

Триста человек.

Триста мест, где он был. И где его теперь не стало.

Оно тянуло долго, минуты три или четыре, и Марек сидел, сцепив зубы, и держался за лавку, и ему казалось, что из него вынимают позвоночник, по одному позвонку.

А потом отпустило.

Марек открыл глаза.

Бульвар был тот же. Старухи, коляски, дворник со скребком. Снег все сыпал.

Аленка стояла перед ним и смотрела мимо, туда, к лавке, и лицо у нее было такое, что Марек сразу все понял.

— Дырка закрывается, — прошептала девочка. — Дядь Марек, она затягивается. Там ниточка растет.

— Растет?

— Растет! — Она вдруг засмеялась, так звонко, по-детски, и это на пустом бульваре прозвучало дико. — Растет, тонкая совсем, как паутинка, но растет! Дядь Марек, я его вижу! Я его теперь по-настоящему вижу, у него ниточка есть!

Марек повернул голову.

На лавке сидел парень.

Худой до костей, в куртке не по сезону, с обмороженными пальцами, с лицом, заросшим неровной щетиной. Он сидел, вцепившись в планки, и смотрел на Марека, и по грязным щекам у него текло.

— Вы, — сказал Витек.

Голос был сиплый, как несмазанная петля.

— Я, — сказал Марек.

— Вы меня видите?

— Вижу, — сказал Марек. — Здравствуй, Витя.

И парень заревел в голос, как ревут маленькие дети — некрасиво, обеими руками закрывая лицо, качаясь вперед-назад. Он ревел так, что старуха с собачкой перешла на другую сторону бульвара. Он ревел минут пять, а Марек сидел рядом и молчал, и первый стоял поодаль, опершись на палку, и не подходил.

Потом Витек утер лицо рукавом и сказал:

— Я думал, я умер и это ад такой.

— Не ад, — сказал Марек. — Ты просто расплатился.

Домой его повезли к вечеру, потому что деваться парню было некуда.

В автобусе Витек сидел у окна и разглядывал людей, и