Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Марек видел, как он вздрагивает каждый раз, когда кондукторша задевает его локтем. Просто задевает, как задевают любого человека в набитом автобусе.

— Меня толкают, — сказал он тихо.

— Ага.

— Меня, значит, видят.

— Видят, — сказал Марек.

Витек отвернулся к окну и долго молчал, а потом сказал, не поворачиваясь:

— У меня мать в феврале умерла. Я на похоронах стоял, за оградой. Мне и оградки было не перейти, там все время люди ходили.

— Знаю, — сказал Марек. — Мне сказали.

— Она думала, я ее бросил. — Витек говорил в стекло. — Она последние месяцы думала, что я уехал и ее бросил. Соседка мне потом… нет, соседка не потом, я просто слышал, как она у могилы говорила: вот, мол, сын у Зинки был, а сгинул куда-то, даже мать не похоронил.

Он замолчал. Марек тоже.

Автобус трясло на выбоинах.

— Она не помнила меня, — сказал Витек. — Я приходил домой. Стоял рядом. Она сидела на кухне и смотрела мимо. Я ей три месяца ничего не мог сказать, а потом она умерла.

— Витек, — сказал Марек. — Слушай меня. Ты в этом не виноват.

— Я знаю, кто виноват. — Парень повернулся, и у него были злые глаза. — Я виноват. Я взял то, чего не понимал. Я, дурак, полез в чужой дом за деньгами, и я попросил, чтоб меня не видели, и я потратил все, чтоб убежать. — Он сжал кулаки. — Я сам себя стер. И мать за это заплатила.

Марек молчал, потому что это была правда, и врать этому парню было бы западло.

— Ты сможешь с этим жить? — спросил он.

Витек подумал.

— Не знаю, — сказал честно. — Но я хочу попробовать. Я, знаете, три месяца больше всего боялся одного: что вот так и кончусь, и никто никогда не узнает, что я вообще был. А теперь хоть кто-то знает.

Дома их встретила Лиза.

Марек с порога сказал:

— Это Витек. Он поживет у нас, пока не встанет на ноги.

Лиза посмотрела на парня. Витек стоял в дверях, худой, грязный, в чужой куртке, и переминался.

— Ты Славкин друг, — сказала она.

Парень поднял голову.

— Ты меня помнишь?

— Ты у нас на дне рождения был, — сказала Лиза. — Прошлый год. Ты еще гитару принес, а играть не умел.

И Витек снова заплакал, стоя в дверях, а Лиза подошла и обняла его, как обнимают своих, и через ее плечо посмотрела на Марека, и в этом взгляде было такое, чего Марек по себе не помнил.

Вечером он проверил.

Не потому, что не верил. Потому что надо было знать точно.

Первый звонок был Настиной матери, той женщине с Полевой. Марек набрал и услышал знакомое «алло».

— Здравствуйте, — сказал он. — Это Марек. Я к вам приходил, к Насте.

Пауза.

— Какой Марек? — сказала женщина. — Вы куда звоните?

— К вам зимой приходил человек. По долгам. Помните?

— Молодой человек, — сказала она сухо. — Вы что-то путаете. Я никаких людей не звала. У меня дочка болела зимой, отлежалась, и все, слава богу. До свидания.

И положила трубку.

Марек постоял с гудящей трубкой в руке.

Потом набрал Валеру.

— Алло! — заорал Валера сквозь грохот, он всегда сидел в своих гаражах. — Кто?

— Валера, это Марек.

— Кто?!

— Марек. Мы с тобой шесть лет знакомы.

Пауза. Грохот стих, видно, Валера вышел из-под машины.

— Слушай, ты извини, — сказал он, и голос был вежливый, растерянный, — я, честное слово, не соображу. Ты откуда меня знаешь-то?

— Не важно, — сказал Марек. — Обознался. Извини.

Он положил трубку и сел на пол у стены.

Так и сидел, пока Аленка не пришла и не села рядом.

— Забыли? — спросила она.

— Забыли.

— Все-все?

— Похоже, что все.

Девочка помолчала.

— Дядь Марек, — сказала она. — А я тебя помню.

— Знаю, — сказал Марек.

— И тетя Лиза помнит. И дед. И Витек этот теперь всю жизнь помнить будет, я его нитку видела, она к тебе привязана, вот прямо привязана, как поводок.

Марек посмотрел на нее.

— Как это привязана?

— Ну не насовсем, — сказала Аленка деловито. — Просто у него в ниточке теперь твое есть. Ты ж ему свое место отдал. Так что кусочек тебя у него внутри теперь всегда будет.

Марек сидел на полу и думал.

Триста человек его забыли. Один — не забудет никогда, потому что носит в себе то место, которое Марек отдал.

Это был плохой обмен. Считать так было нельзя, и Марек это понимал. Но и не считать не получалось.

Весть о Ремезе принесла Лиза, через три дня, из города.

Она ездила за хлебом и керосином, вернулась к обеду и стояла в дверях с сумками, не разуваясь.

— Ремез умер, — сказала.

Марек поднял голову от тетради.

— Откуда знаешь?

— Мужики на рынке говорили. — Лиза поставила сумки. — Стою, значит, за хлебом, а сзади двое разговаривают. Один говорит: слыхал, Ремез-то помер. А второй: да ты че. А тот: вот тебе и че, в своем доме нашли, три дня лежал. И, говорит, страшное дело, высох весь. Как мумия, говорит. Врачи чего-то там написали, а по факту, говорит, ссохся мужик за неделю в чучело.

В комнате стало тихо.

Первый на лавке медленно перекрестился, и это было странно — Марек за все время ни разу не видел, чтоб старик крестился.

— Ну вот и все, — сказал первый. — Двадцать лет человек полгорода в кулаке держал. А кончился как обед.

Марек сидел за столом с открытой тетрадью.

Он ждал, что почувствует хоть что-нибудь. Злую радость, или облегчение, или хотя бы то мелкое, стыдное удовлетворение, которое человек чувствует, когда умирает его враг.

Не было ничего.

Была только картинка, которая встала перед глазами и не уходила: сухой старик в дорогом пальто стоит по колено в снегу у его калитки и говорит: «Я час буду тут стоять, если надо».

И потом, за столом: «Я не хочу так помирать. Я много чего заслужил, я не спорю. Но так — не хочу».

Марек закрыл тетрадь.

— Он приходил ко мне, — сказал он. — Просил помочь. Я отказал.

— Правильно отказал, — сказала Лиза жестко.

— Правильно, — согласился Марек.

— Он Славку убил.

— Убил.

— И девять человек своих на смерть подставил, — сказал первый. — И сотни чужих за двадцать лет. Марек, ты чего сейчас, жалеть его будешь?

Марек долго молчал.

— Не жалеть, — сказал наконец. — Я вот про что думаю. Он ко мне пришел, потому что больше ему было не к кому. Ко мне, к человеку, которого он на складе связанным держал. Понимаете, что это значит? У него за двадцать лет ни одного своего не осталось, кому можно