Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Марек просидел на полу еще минут десять, не двигаясь.

Потом встал, вымыл руки под краном, накрыл лицо Ольги полотенцем и пошел искать телефон, чтоб вызвать кого положено. Врача, милицию, кого-нибудь. Пусть напишут, что сердце.

Домой он вернулся поздно.

В доме было тепло, пахло картошкой. Витек колол дрова во дворе — он теперь колол дрова каждый день, потому что не мог сидеть без дела, и Лиза уже смеялась, что скоро в сарай не влезет. Первый спал на лавке. Аленка сидела за столом и водила пальцем по клеенке, что-то себе рисуя.

— Дядь Марек! — обрадовалась. — Ты где был?

— В городе.

— А ты к той тете ездил? К Славиной маме?

Марек снял куртку. Повесил. Сел на табурет и стал развязывать шнурки, чтоб не смотреть на девочку.

— Ездил, — сказал он.

— Ну и как она?

Пауза вышла короткая, никто ее и не заметил.

— Хорошо, — сказал Марек. — Живет.

— Я ж говорила! — Аленка засияла. — Я говорила, что у нее ниточка чистая. Я правильно посмотрела, да?

— Правильно, — сказал Марек. — Ты молодец.

Девочка засмеялась и убежала во двор к Витьку, а Марек остался сидеть на табурете с расшнурованным сапогом в руке.

Первый на лавке открыл глаза.

Старик ничего не сказал. Он просто смотрел на Марека, долго, а Марек сидел и смотрел в пол.

— Кто? — спросил наконец первый тихо.

— Ольга, — сказал Марек. — Мать Славы.

Старик прикрыл глаза.

— Девчонка ошиблась?

— Девчонка ошиблась.

— Ты ей не сказал.

— И не скажу, — сказал Марек. — Никогда. Ей двенадцать лет, первый. Она две недели назад человека из ничего вытащила, и у нее от этого впервые в жизни глаза светятся. Если я ей сейчас скажу, что она женщину похоронила, она больше в жизни ни на одну нить не посмотрит. Или посмотрит и будет всю жизнь бояться, что опять не то увидит.

— Она сама поймет когда-нибудь.

— Когда-нибудь — пусть. — Марек стянул второй сапог. — А сейчас нет. Сейчас это мое.

— Твое, — согласился первый. — Ты ж не проверил.

— Не проверил.

— Вот это и есть твое, — сказал старик. — Не то, что она увидела не так. А то, что ты пятнадцать лет все проверял сам, а тут поленился, потому что удобно было поверить, что все хорошо.

Марек сидел молча.

Возразить было нечего.

Ночью он рассказал первому и про голос.

Старик слушал в темноте, не перебивая. Марек передал все, как запомнил, слово в слово, и, дойдя до «я за тобой семнадцать лет смотрю», замолчал.

Долго молчали оба.

— Значит, все-таки он, — сказал наконец первый.

— Он.

— Тот, кто тебя пырнул.

— Похоже, что он.

Старик приподнялся, сел, свесил ноги с лавки.

— Марек, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу, а ты не перебивай. Я его боюсь. Я тебе это уже говорил в промзоне, но тогда я боялся как человек боится темноты, а сейчас по-другому. — Он помолчал. — Я тебя два месяца берегу, а понял только сейчас, что берегу зря. Он тебя не тронет, пока ты ему интересен. Ему не еда нужна, еды в городе на сто лет. Ему нужен ты.

— Зачем?

— А я почем знаю. — Старик потер сухую руку. — Может, потому что вы с ним в одну ночь родились, только тебя вытащили целым, а его переломанным. Может, ему поговорить не с кем семнадцать лет. Может, он тебя доесть хочет, но так, чтоб ты сам пришел. Я его не понимаю, Марек, и это самое поганое. Ремеза я понимал.

Марек лежал и смотрел в темный потолок.

— Мы его не победим, — сказал он.

— Нет.

— Мы даже не знаем, как к нему подойти. Я нити не вижу, у него ее толком и нету. Аленку я к нему близко не пущу. Ты еле ходишь.

— Все так, — сказал первый.

— Значит, надо, чтоб кто-то объяснил.

Старик замолчал.

— Ты про Марту, — сказал он.

— Про Марту.

— Она тебя выгонит.

— Пусть выгонит. — Марек сел на раскладушке. — Первый, ты сам подумай. Она в этом деле тридцать лет. Она сильнее нас с тобой, ты сам говорил. И она единственная, кто добровольно бросил. Ушла в деревню, коз завела, дверь закрыла и живет.

— И?

— А человек не бросает то, что кормит, просто так, — сказал Марек. — Он бросает, когда узнает что-то такое, после чего нельзя продолжать. Она тебе тогда что сказала? Дословно.

Первый ответил не сразу.

— Она сказала: я знаю, чем это кончается для таких, как мы, — проговорил он в темноте. — И я в этом участвовать не буду.

— Вот, — сказал Марек. — Она знает, чем кончается. А я не знаю. Я семнадцать лет живу и не знаю, чем это кончится. И теперь у меня в доме девочка, у которой это с рождения и на всю жизнь.

Старик долго не отвечал.

— Далеко ехать, — сказал наконец. — Автобусом до Каменки, потом двенадцать километров лесом. Я тебе нарисую.

— Поеду через два дня. Как схороню Ольгу.

— Ее сестра похоронит.

— Я тоже приду, — сказал Марек. — Мне надо.

Старик кивнул в темноте и лег.

Марек уже задремывал, когда первый заговорил снова.

— Марек.

— Ну?

— Ты к ней едешь, чтоб она тебе сказала, чем это кончается. — Голос у старика был тихий и трезвый, будто он и не ложился. — А ты подумал, что будет, если она правда скажет?

— Что будет?

— Двенадцать лет назад она меня с порога выгнала, — сказал первый. — И я больше не поехал. Знаешь почему?

— Обиделся.

— Испугался. — Старик помолчал. — Испугался, что во второй раз она меня не выгонит. Пустит и объяснит.

Марек лежал и смотрел в темный потолок.

— Пока человек не знает, чем кончится, он живет как все, — сказал первый. — Работает, ест, надеется на что-то. А как узнает, так уже по-другому не сможет. Она вот не смогла. Тридцать лет одна с козами, и дверь на крючке.

— Мне все равно надо знать, — сказал Марек.

— Надо, — согласился старик. — Я не отговариваю, поздно уже отговаривать. Я тебе только одно скажу, а ты запомни. — Он повернулся к стене. — Не радуйся, если она тебе откроет.

Глава двадцатая. Козы

Автобус до Каменки шел два часа сорок минут и приходил один раз в сутки.

Ехали в самом конце, на заднем сиденье, потому что там теплее от мотора. Первый всю дорогу молчал и смотрел в окно, а Марек смотрел на первого и думал, что зря его взял.

За зиму старик усох. Пальто на нем висело, как на вешалке, шея торчала из воротника тонкая, в морщинах, и сухая рука