Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

И когда молодой лавагет Титаномахии подхватил ее на руки, закружил бережно, как хрупкую хрустальную игрушку, когда опустился перед ней на колени и прижался руками к губам — она поняла, что пепла больше нет. Что раны затянуты. И счастье, которое он испытал только что — потопит в себе любую жажду: смертности ли, забвения…

Весна бывает очень коварной.

— Я ухожу.

— Я знаю.

— И ничего не скажешь напоследок?

— До скорого свидания.

Тополь помнит (Левка)

Вот всё и кончилось.

Он прибрел, чуть пошатываясь и не оглядываясь туда, где протискивались в расселину стонущие тени. Коснулся перемазанной ихором ладонью серебристой коры. Оперся спиной о ствол и медленно сполз по нему. И теперь вот сидел на черте пограничья — ссутулившийся и хмурый, и черные волосы, которые больше не сдерживались ни венцами, ни шлемами, беспрепятственно текли на плечи. С пальцев, обожженных Кроновым Серпом, медленно скатывались в воды озера Амсанкт прозрачные капли ихора. Такие же капли — ихора? еще чего-то? — дрожали на ресницах того, кто смотрел в черные воды. Смотрел, щурился, шевелил губами, будто вел беседу с кем-то далеким.

Тополям не нужно слушать. Не нужно смотреть, переспрашивать глупое: «А почему ты такой? А что кончилось?» Тополям нужно только заслонять того, кто сидит под ними, от здешних блеклых лучей. Дарить запоздалое серебро листьев — осторожно бросать ему на плечи, украшая черный хламис диковинной вышивкой.

Вспоминать вместе с ним. Это так просто — вспоминать, особенно когда всё уже кончилось. Тополя хорошо умеют помнить, иначе они не росли бы по берегам озера Мнемозины.

Ш-ш, — шепчет тополь, — тише, милый. Вот, я подарю тебе еще листок, он запутается в твоих волосах — серебро на черном. Кажется, повеяло бризом, хотя здесь, на черте пограничья, на мысе Тэнар бризы редки и опасливы. Но я привыкла чувствовать родную соль каждой веткой, каждой пядью коры. Жаль, сестры не поют у здешних скал, тогда вспомнить получилось бы еще лучше, потому что в тот вечер они пели…

— Пахнет бурей!

Деро — пышная, с волосами, отдающими ясной прозеленью, — радостно взвизгнув, взлетела на гребне волны. Поймала яркую рыбку, смеясь, чмокнула в бочок и выкинула в море.

Евмола и Лигея затянули песню о белых барашках волн (у них и волосы были белые, пенные), проказница-Прото тут же в шутку затянула: «мягче волн у любимого кудри», смешливый хор поддержал.

— Нимфы на берегу водят хороводы, да, хороводы, — щебетала маленькая Фоя. — Пойдемте и мы водить?

Море ласково качнуло в ладонях, ехидно поменяло цвет с бирюзовой голубизны на тревожно-синий. Налетевшая волна потащила с собой — пошли, поиграемся! — и из глубин Левка выплыла, откидывая с лица текучие пряди и хохоча.

— Они не просто водят хороводы, — сказала, вглядываясь в берег. — Кого они могут тут ждать?

— О-о-о, — заворковали сестры. — Кронидов, Кронидов! Ах, Зевс, ах, Посейдон…

Левка упруго оттолкнулась от волны, с любопытством прислушалась к зовущим песням нимф. О Кронидах помнилось немногое. Филира, дочь Океана, рассказывала о Кроне, который заглядывался на неё: «Только он же детей глотает! Да чтобы я — с этим живоглотом…!» А теперь дети, которых когда-то глотали, решили воевать с отцом, но это совсем неважно (вот еще — война!) — а важно другое: эти Крониды — они красивые? А петь умеют? А целоваться? А они любят море?

Нимфы мелькали лесными тенями, показывали белые зубы в улыбках, махали, звали: «Сюда! Споём!». Когда Левка с Евмолой ступили на берег — кинулись им навстречу, наградили белыми венками (Левка смеялась и отдаривалась ожерельями из ракушек), потянули в круг. Без умолку тараторили о Кронидах: Посейдон — такой озорник! Как глянет, как ущипнет! А в прятки вообще лучше всех играет! А в догонялки! А если догонит — тогда о-о-о!

О Зевсе не говорили — вздыхали мучительно и страстно, и Левке даже стало интересно: почему все время «Ах»?

— Их же трое? — допытывалась сестра. — А каков третий?

Нимфы смеялись, махали руками, делали страшные глаза. Третий — тайна. Третьего пока никто не видел, а братья о нем мало что говорят, даже имени не называют. Сколько упрашивали его привести, познакомиться — так всё нет, нет… Мрачный, говорят. Неуживчивый. Ох, скорее бы пришли, если бы пришли, ах, Зевс, ах, Посейдон…

Юные боги явились внезапно — вышагнули из воздуха едва ли не в танцующий круг. Приземистая, с растрепанными волосами фигура тут же взревела: «У-у-у, красотульки, заловлю!» — и нимфы с радостным визгом брызнули во все стороны (не очень-то, правда, торопились). Посейдон, подумала Левка. А вон там — Зевс, правда, его почти совсем не видно, его окружили сестры, шепчут, тянут, обволакивают песнями…

Потом она поняла, что из воздуха шагнули трое, и взглянула на третьего, и море отступило и смолкло, а потом втиснулось внутрь и захлестнуло, приливом толкнуло в спину, навстречу к черноволосому юноше, стоящему на песке и с легким интересом озирающему море.

Словно в бухте появилась еще одна скала.

Скала, — думалось ей, пока брала его за руку, шептала, тянула за собой к уютному проему меж валунов, где было постлано травянистое ложе. Твердые, уверенные руки, губы жгут как раскаленные на солнце камни, взрослая, не юная непоколебимость взгляда даже в момент любовного пика. Ты не сын Крона, ты сын скал и ночи, не потому ли ты так зачарованно смотришь на море? Море красивее всего ночью, когда оно, сияя, разбивается о скалы. Смотри, у меня в глазах море — красиво, правда? Только не уходи, милый, не уходи, потому что морю бывает скучно без скал, к которым можно приникнуть грудью. В конце концов, не будешь же вечно перешептываться волнами.

— Как твое имя?

— Левка.

— Я…

Уже потом она узнала — Аид. А тогда смеялась, уверяла, что будет звать его «милым», звала приходить, даже не осознавала — вслух или про себя. Не к ней приходить — разве можно удержать такого? Но вдруг ему понравилось море, или сестры, или бухта…

«Я приду. К тебе, если захочешь».

Показалось? Нет? Он не говорил, только смотрел — и она не выдержала, посмотрела в ответ: «Я буду ждать одного тебя, даже если ты не попросишь об этом».

И устыдилась, отвернулась, смешивая свои серебряные, скользкие пряди с его черными, жесткими, вслушиваясь в подступающую бурю, а