Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

жесте, откинуть голову (царственно! отчаянно!) И застыть, прислушиваясь к звукам пира, пробивающимся сквозь стены: свирель Пана и кифара Аполлона журчат вместе, и Арес поет вместе с Афиной (позабыли вражду на время очередного пира), и хохочет Посейдон, отвоевавший в бою с Гигантами море…

Этого на пиру все равно нет. Не видно, не слышно. Его же всегда не видно и не слышно, паршивого невидимки, раз и навсегда — ненавистного, проклинаемого по ночам. Ему же не нужны олимпийские пиры, у него, небось, свои дела внизу, после того, как проводил жёнушку на поверхность. Облекся в ненависть как в плащ — какое ему дело до того, что сестра его ненавидит, это же только сестра; горечь гадючьим клубком сворачивается внутри, выплеснуть нельзя, потому что Зевсу не понять…

Победителю не понять проигравшую.

Морские волны памяти взлетали перед глазами. Заслоняли праздничный полумрак будничной веселой бирюзой. У пещер, в которых нашла пристанище Фетида, море всегда было ласковым, цветистым, бережно кутало ноги в нежную пену…

— Зевс? О, это известный ходок! — круглолицая Фетида ни секунды не сидит без дела, хлопочет, устраивая хмурую гостью. Гостья делает трагическое лицо: ее сослали с Олимпа из-за ревности глупой Метиды. — Нереиды и океаниды могли бы порассказать! Мать правильно тебя отослала: ты слишком красива, чтобы жить с ним в одном дворце…

Гера смотрит исподлобья, расчёсывая золотистые локоны. Это нужно делать тщательно, мама учила. Мама говорила: она будет царицей, а у цариц волосы не должны быть растрёпаны.

— Посейдона я тоже видела мельком — неуёмный… тоже охотник до нимф. А вот старшенького не видела. Как его — Климен?

— Аид, — фыркать тоже надо царственно, а то как же. — Это он так себя называет.

Фетида бросает даже хлопоты. Смотрит пытливо-пытливо: ну? Как он?

Жест должен быть пренебрежительным. Никак он. Совсем никак. И — заставить замолчать память, похоронить в ней пронзительную глубину взгляда, острые скулы, обрамленные волосами, как мраком, холодно оброненное: «Я — старший. Научись молчанию, оно тут ценится». Говорить нужно не о важном: не вспоминать адамантовые пальцы на своем плече, невольный постыдный озноб…

— Дружок Таната. С чудовищами якшается. На нимф он смотреть не будет, — а последнее выходит с натужным злорадством. — Он вообще ни на кого не смотрит!

— Ни на кого? — Фетида улыбается. Присаживается рядом, достает черепаховый гребень, любуется воспитанницей. — А вот и поспорим. Хочешь — поспорим? От такой, как ты — глаз не оторвать…

— Нужен он мне, как же.

Фыркнуть царственно не выходит, получается неровно. Он сам сказал, что старший. Старшие становятся царями. И женятся на самых красивых.

У него будут жёсткие губы, — об этом думается с легким недовольством. — А пальцы точно оставят синяки на нежной коже.

Но царицы, наверное, должны привыкать.

…у него были мягкие губы. Мягкие, властные, горячие, как угли в очаге, на которые она так любила глядеть. Серые перья пристали к пальцам, небо над головой тоже было серым, а волны бирюзой стыдливо смотрелись в небо.

Гера тоже удивлённо смотрела в небо. Иногда небо заслоняли его волосы — тугие кольца, ловящие каждый солнечный лучик. Это мешало.

Думалось разное, ненужное. «Ты проспорила, Фетида», — вот, что думалось. И что Зевс правда оказался отменным ходоком. И про его жену Метиду — что она не зря ревновала.

Ещё все было не по правилам. Царями становятся старшие. Старшие приходят как Владыки и берут в жены самых красивых. А не младшие, которые обернулись птичкой с жалобным голосом. Которые почему-то объявили, что станут царями…

С такими мягкими губами царями вообще быть нельзя.

— …с первого раза, как увидел тебя… станешь моей царицей… что — Метида? Вот увидишь, какая будет свадьба…

Когда она почувствовала в себе его семя, то прикусила губу. Царицам, кроме всего прочего, не положено плакать.

Свадьба состоялась через пару сотен лет. После того, как Зевс проглотил Метиду и расплевался с Фемидой. Большая свадьба, с хрипло выкрикивающими тосты кентаврами, с великолепием перестроенного дворца на Олимпе, со слезами Деметры — у той, кажется, были какие-то виды на Зевса…

С ломаным, ненатуральным весельем, потому что рати Крона стояли на пороге — и потому кифары орали чересчур громко, а танцовщицы плясали, как в последний раз, а старуха-Гея, даря яблоню с золотыми яблоками вечной юности, многозначительно ухмылялась…

— Какая ж все-таки он скотина!

У Зевса от смеха чуть нектар носом не пошёл. Гера, прямая и собранная, с недоумением посмотрела на новые свадебные дары — щит с Кроном, глотающим младенцев — и роскошное драгоценное покрывало, вышитое бледно-золотыми цветами, которые почему-то так взбесили Деметру.

— Бледные асфодели! Ну, это ж надо, такое на свадьбу…

— В духе брата, — жизнерадостно откликнулся уже основательно захмелевший Посейдон. — Э-э, скажи спасибо — сам не явился! Или дары с Железнокрылым не прислал, а то ведь мог, да!

— Ананку благодарить надо, — кисло улыбнулась Гера.

Ещё больше она была бы благодарна Ананке, если бы этот не появлялся вовсе. Чёрной тени страха не место на светлом Олимпе. Что там о нём говорила верная Лисса? Теперь его боятся называть по имени? Сеет смерти? Вот пускай и сеет, подальше. Или крутит шашни со своей нереидкой, как ее там. И вообще, пусть отправляется в Тартар!

— …уж кого бы посылать, так это его! Сам же жаловался, что он скоро совсем своим в Эребе станет!

Выходило — некрасиво. Визгливо, не по-царски. Но не было времени подбирать тон, потому что этот — она видела его впервые после освобождения из утробы отца — стоял в двух шагах, испепеляя Зевса взглядом.

Между братьями застыл Посейдон, которому и пришлось их разнимать, когда этот предложил отправиться в Тартар, освобождать Циклопов из мрака. Вот прекрасно. Ему там самое место — вероломному сгустку тьмы, тьфу, смотреть даже на него не буду, он этого недостоин.

Зевс со вздохом потер лоб. Даже не стал выговаривать молодой жене за крик. Махнул рукой.

— Сможешь?

Этот презрительно передернул плечами и вышел из зала.

В Тартар.

Если Ананка будет милостива — он оттуда и не вернется…

Ананка была милостива не к Гере.

Этот сходил в Тартар как к любовнице, освободил Циклопов и продолжил пропадать и появляться, сеять мрачные слухи о себе самом, исчезать на годы, а потом — мелькать мрачной тенью во внутреннем дворе, проходить по коридорам и залам: чёрный хламис, меч на