Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Трава по имени Минта снит молоденькую нимфу, которая усмехается вслед фигуре, произнося:

— Да? А мне кажется, вполне себе ничего.

* * *

Подруги единодушно считали, что Минту Коцитиду прокляла Афродита.

Подруги, конечно, ошибались.

На самом деле Афродита, разгневанная тем, что Минта увела у нее одного из многочисленных любовников, всего лишь только явилась перед нимфой во всей красе. И провозгласила холодно:

— Отныне никто и никогда не полюбит тебя!

И дождалась недоуменного поднятия черных дуг-бровей. Удивленного смешочка. И всплеска руками:

— Так, а зачем оно мне надо?!

Великая Пеннорожденная даже поперхнулась. И от гнева покраснела — ну, то есть, не совсем, а так, чтобы щечки не попортить. Обратила к ничтожной пылкие речи. Дабы ничтожная, рожденная у истоков Коцита, собрала свои мозги (явно унаследованные от матери-ослицы!) и прониклась суровостью кары. Потому что ведь никто — никто, никто! — к ней никогда не воспылает. Никогда она не увидит пламени влюбленности в глазах, никогда никто не полыхнет слепящей страстью, а разве есть счастье большее…

Когда Пеннорожденная увидела, что во время ее пылкой речи нимфа преспокойно чешет волосы и переплетает их цветами — она поперхнулась еще раз.

Коцитида почесала нос и решила, что совсем уж не отвечать будет невежливо.

— А счастье у каждого свое, богиня, — сказала спокойно. — Может, мне не надо пламени влюбленности. Может, я другим обойдусь.

Киприда, кажется, ее сочла одержимой Лиссой-безумием. Или пившей из Коцита, или сосной по голове треснутой — подружки потом много чего такого приносили, что слетело с нежных уст Афродиты. Минта кивала, соглашалась. Ага, мол, ага. Как, говоришь, коровой обзывала? Ну да, а тот ее любовник все жаловался, что для него Киприда слишком костлявая. И болтливая. И глупая. И слушать не умеет. Да ладно, чего там, он просто сам ко мне в объятия сиганул!

Сиганул — как в омут, потом долго не выныривал. Сладкий мальчик, красавчик, сын царька лапифов, наевшийся прекрасной Афродитой досыта: ходил, жаловался на внимание богини, спрашивал: эту Киприду вообще чем-то можно отвадить, а?! Вздыхал, песни пел красивые, еще так смущался, когда она просила петь дальше…

Хорошо.

Иногда Минте становилось интересно: что там в голове у этой самой Афродиты? Она что — правда думает, что счастье в том, чтобы мужчины пялились на твою красоту (прирожденную красоту, данную тебе Урановым семенем!)? Истекали слюнями: ах, какая! Преклонялись, обещали горы свернуть — чтобы только хоть разик… хоть поцелуйчик… хоть малость… ах, какая красота…

Что толку с того, что тобой любуются, как чудесной цацкой?! Совершенной статуей, внутри которой — пустота (пустота становится очевидной, как только постучишь по статуе подольше). Что толку в твоих завоеваниях, великая воительница любви, если на деле они оборачиваются победами мужчин? «Ага, а мне сама Афродита не отказала! Видали, какая красавица — и в моем списке?!»

Иногда Минта была признательна природе, что та создала ее не прекрасной. С удовольствием любовалась недостатками своей внешности в озере-котелке: да, личико круглое, губы слишком пухлые, глаза слегка раскосые… нос вздернутый, да. Родинка присела на румяную щеку, на шее еще одна, круглая, мужчинам нравится. Глаза — приглушенная, странная зелень: что — не разберешь.

Эй, Афродита! А ты сможешь удержать мужчину, если вдруг тебя сделать не златоволосой, пухленькой и не такой уж прекрасной? Удержать так, чтобы — намертво. Чтобы — не ушел. Чтобы тянуло, как пса к родимой будке, где стоит неизменная, верная миска с едой, чтобы возвращался неизменно, даже пытаясь вырваться, освободиться…

Чтобы был подвластен — не золотым стрелам. Не красоте…

Эй, Киприда, сможешь?!

Да нет, где тебе. Ты не умеешь наслаждаться по-настоящему: вся твоя любовь — жадный, мучительный поиск новой жертвы, вечная жажда без насыщения, бездонный сосуд…

Правда, думать так скоро надоедало. Минта плохо умела философствовать: философия мешает наслаждаться.

Наслаждаться Минта умела очень хорошо.

Каждым солнечным днем — у Коцита, ее родины, такие дни были редки и оттого более драгоценны, зато солнце прихотливо играло на болотных кочках, золотило зыбкую трясину, и кувшинки вели веселые хороводы в зарослях кустарника.

Каждым спелым фруктом, забрызгавшим губы соком. Песней. Лентой в волосах. Цветком, осыпавшим губы пыльцой.

Особенно она умела наслаждаться мужчинами. Сатирами — с ними приятно было поваляться в кустах над рекой или поводить хороводы, или позволять брать себя вновь и вновь, без остатка растворяясь в грубой, звериной силе. Смертными — случайными воинами, робкими пастушками, хорохорящимися охотниками, горделивыми сынками местных вождей. Лапифами, детьми титанов…

Тешить тело получалось со всеми. Приятнее было тешить самолюбие. Минта позволяла это себе не с каждым: только с теми, кто приходился по вкусу или казался добычей потруднее. Привязывала, пленяла, забирала к себе.

Есть дар — значит, нужно получать от него удовольствие. У Минты был дар — угадывать, чего хочет мужчина.

А когда знаешь, — легко это дать.

Восхищение? Понимание? Грубость? Ласку? Отторжение? Приветливость?

Она для каждого находила свое. Слова, позу, касания, даже молчание — и они подчинялись, возвращались за новой порцией того, что приготовлено только для них. Потому что не было бы той, которая понимала их так же.

Они расставались только когда того хотела она — и они вспоминали ее по-разному. С благодарностью, с мечтательной улыбкой, с сожалением… почти никто — с гневом.

Наслаждаясь сама, она умела дарить наслаждение.

С богами это началось с Ареса. Ареса на нее натравила как раз Афродита: думала осуществить какую-то месть. Бой войны, тогда совсем мальчик, ворвался на ее поляну вихрем: огромный меч на поясе, броня бряцает, в глазах — воинственный пыл, волосы — торчком.

Она вскрикнула и попыталась бежать (не быстро, а то еще не догонит!), он погнался за ней и швырнул на землю. Хитон, конечно, порвался, и юный бог войны сам не понял, как оказался на вскрикнувшей нимфе, как под ладони скользнула круглая грудь, а потом…

«Ну ладно, еще и изнасилую», — подумал Арес (чем не месть-то?!).

Минта лежала смирно, давила слезы: нужно было — для него, потому что он хотел видеть страх, растерянность, стыдливость. Вскрикивала как от боли, на самом деле — от блаженства: мальчик, еще неопытный, бросался на ложе как в битву и потому был восхитителен. Робко прошептала в конце, что ни с одним мужчиной у нее еще не было подобного, но это же и понятно: где вы видели таких мужчин? Спросила — может