Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Ах, как она любовалась гневом, который иногда, хоть и все меньше, появлялся в нем! Скулы белеют… темнеют глаза — две неизбывные бездны… Пламя прорывает полусонную дымку, пальцы больно стискивают плечо — ах, хорошо до чего!

— Я говорил — не смей о ней…

— Что ты сделал, чтобы уязвить ее настолько больно? Не расскажешь? Жаль. Ну, тогда иди сюда, Хтоний, — рассвет еще нескоро…

Бедный, бедный, — думала она, когда он задремывал посреди ее волос, отвернув лицо к стене пещеры, где стоял двузубец. Отравленный тем, от чего избавила меня Афродита. Ничего, я же вижу — тебе уже легче. Тебе уже почти все равно, когда я о ней заговариваю, а будет — совсем все равно. Ты уже не шепчешь ее имя, когда берешь меня. Очень-очень скоро она станет для тебя просто — женой, боль свернется в клубочек и отступит, и ты будешь приходить ко мне из опасения — чтобы она не вернулась.

Чтобы та, другая, не стала тебе когда-нибудь еще дорога.

А дочка Деметры рано или поздно будет молить меня отпустить ее мужа. Вот только я не отпущу. Маленькая дура не заслуживает такого подарка: ты будешь в моем омуте столько, сколько я сама решу. Перестанешь со временем ненавидеть меня за то, что я с тобой делаю.

Смиришься. Ты уже почти привык ко мне, а скоро — знаю, скоро — ты скажешь то, что уже давно стало правдой: ты признаешь, что тебе хочется остаться.

— Скажи, она ревнует тебя? Следит за твоими отлучками? Расспрашивает слуг? Или она и на это неспособна?

— Мне плевать, на что она способна.

— Жаль. Будь ты моим — как бы я ревновала тебя, какие сцены бы закатывала! Как думаешь, если бы ты описал ей свои отлучки ко мне… как целуешь меня… обнимаешь… что эта дурочка сказала бы?

— Заткнешься наконец или тебя придушить?

— Но ты не убьешь меня, Хтоний… ты даже не заставишь меня замолчать. Я ведь всегда даю то, что нужно, вам всем… Хочешь, я скажу тебе, почему ты приходишь сюда снова и снова? Потому что со мной тебе становится еще больнее.

«Да, — сказал он под утро. — Мне хочется остаться». И Минта с трудом скрыла дрожь упоения: ни одному воину не знать такой победы над противником!

Получи, дочь Деметры. Он был тебе не нужен? Я заберу его всего, не на четыре месяца в году — насовсем — и когда ты поймешь, каков он на самом деле — будет поздно.

Только где тебе, олимпийка. Небось, засматриваешься на смазливого Аполлона, наплевав на то, что тебя любит эпоха во плоти? Ничего, если мы увидимся — может, я тебя даже поблагодарю. За то, что оттолкнула его так, что он оказался в моих объятиях (чем ты его так, кстати?! Он молчит, но это что-то потрясающее, я знаю. Сказала о мере своей ненависти напрямик?)

За то, что позволила мне его привязать к себе узами, прочнее твоих.

Когда он собрался, она со смешком перекинула ему в руки шлем. Подошла — окутала запахом своих волос, потерлась носом о плечо.

— Придешь сегодня как всегда?

Он не стал говорить мерзостей на прощание.

— Приду раньше, — ответил, словно решившись на что-то — и оставил ее на поляне, прижимающей руки к груди.

Впитывающей неразбавленный, чистый восторг.

…Персефону она встретила ласковой, довольной улыбкой. Та шагнула на поляну вскоре после мужа, и Минта была этим довольна. Наконец выпала возможность — посмотреть: какая она, эта девчонка. Зеленый хитон, медные кудри по плечам, стиснутые, побелевшие пальцы — да, мужчины вечно влюбляются в тех, кто их не стоит. Хтоний — это особенно: ну, где ж она ему пара?!

— Ты заигралась, нимфа. Ты посягнула на то, что принадлежит мне.

— Всего лишь на то, что ты вышвырнула, олимпийка, — откликнулась Минта спокойно. — А я подобрала. Желаешь обратно попросить?

— Просить могла Гера, — Персефона ступила ближе. — Афродита. Амфитрита. Да, я знаю тебя, тварь.

— Так уничтожь меня, — ласково предложила Минта, играясь прядями волос. Бросила взгляд — насмешливый, уничижительный. — И вызови гнев того, о ком говорят шепотом. Он ведь хорошо умеет карать, правда?!

И — подалась назад, вдруг осознав, почему девчонка смотрит на нее так. Не только с гневом. Не с бессилием, не с яростью…

С холодным предвкушением Владычицы.

— Ты что же, — в звенящей тишине почти нежно спросила Персефона и ступила еще один шаг, — полагаешь: я его боюсь?!

Минта поняла, что все кончилось. Крик родился внутри, прокатился горячей волной к горлу, она сама не слышала себя, тупо глядя в зеленые омуты, наполненные яростью. Пятилась задом, по-крабьи, обрывала ногти о камни, а в ушах плавало только одно: дай мне жить! Дай мне жить!!!

Она выкрикивала это вслух, бессвязно, хрипло. Молилась про себя: пусть бы он пришел, заслонил. Клялась, что уйдет, что скроется, что это не она, что это все он, извивалась и захлебывалась слезами, потому что жизнь — благословенная, полная наслаждений, невообразимо прекрасная — вытекала сквозь пальцы, отступала прочь перед каждым шагом зеленоглазого возмездия, и запоздалое прозрение полосовало наотмашь: она достойна его как никто другой. Она достойна… мужа…

— Дай мне жить!!!

— Да, — услышала она полный предвкушения шепот — и зажмурилась, но все равно видела легкую, мечтательную улыбку, — я дам тебе жить. Вечно.

И пальцы начали кривиться и выворачиваться, расти вверх, привязывая ее к земле внезапно появившимися корнями. Она рванулась, но волосы предали ее — устремились к травам и взметнулись темно-зеленой порослью со сладким запахом. Она кричала — а через тело, отбирая у него соки, росла все та же неумолимая трава.

В агонии она поняла, что у травы будет ее имя.

Последнее, что она увидела — склонившуюся над ней Владычицу с бронзовым ножиком. Срезающую стебли травы с ее именем.

Крик без остатка потонул в горле, пропоротом зеленой порослью.

— Запомни, — услышала она перед самым концом, — он — мой.

Потом пришли бесконечные болезненные сны.

* * *

Девушки рвут ее пальцы… отщипывают кусочки волос, дергают груди. Варят в котелках, от которых поднимается ароматный пар. По всей Элладе — там, куда упали семена.

Трава по имени Минта вздрагивает