"Фантастика 2026-192". Компиляция. Книги 1-21 - Никита Киров

уксусной кислотой, жжёной резиной, горячим металлом и чёрт его знает ещё какой хренью. Через полчаса после пробуждения я просто уже перестал пытаться дать определение очередному аромату. Вернее, я вообще не хотел ничему давать определение, эти образы появлялись в голове сами. Горячий металл… Да чёрт его знает, как он пахнет. В душе не имею понятия, почему пришло именно это сравнение.

На завтраке я не увидел ни Бурого, ни его дружков. Либо они вообще решили не идти в столовую, либо сделали это раньше. И слава богу. В моём состоянии только кретинов-старшаков не хватает.

После скудного перекуса нас отправили убирать территорию, как и грозился Зубов. На улице было пасмурно. Серое сентябрьское небо давило на верхушки тополей. С востока тянул сырой ветер, нёс запах дыма из котельной за хозблоком. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с опавшими листьями. Уже неделю с неба лилась какая-то срань. Не дождь, а мелкая морось. Из-за этого территория Инкубатора выглядела как засранное болото.

Воспитанники с угрюмыми лицами разбирали инвентарь. Грабли, совковые лопаты, чёрные мусорные мешки, мётлы. Перспектива половину дня провести на улице, лазая по жидкому месиву, которое покрывало даже асфальт, не улыбалась никому. Другой вопрос — наше желание мало кого волновало.

Зубов, естественно, ошивался тут же. Расхаживал по дорожке, которую уже успели расчистить, поигрывая зажатой в руке резиновой дубинкой. Со стороны всё выглядело так, будто мы — рабы на плантации, а он — надсмотрщик.

Я подошёл к дежурному, взял у него метлу и упаковку плотных пакетов. Огляделся, выбрал самую отдалённую, а соответственно, самую грязную часть двора, и двинул туда. К счастью, никто не пытался со мной разговаривать, никто не совался с дебильными шуточками. Моя репутация играла мне на руку. Даже среднячки, которые три года провели со мной бок о бок, держались подальше. Чёрт его знает, что у Психа в голове. И дело даже не в сегодняшней ночи. Так сложилось с первого дня.

А в башке реально творился полный трындец. Стоило выйти на улицу, как к запахам добавилась ещё одна хрень.

Я смотрел на пацанов и видел их не совсем так, как раньше. Вокруг каждого вилась тонкая, едва заметная дымка. Словно от разогретого асфальта поднимается марево. Только разных оттенков.

Например, от Гнуса, который топтался у мусорных баков, тянуло тусклым, серым. От Клопа, который с тоскливым видом скрёб граблями в дальнем углу, — тоже серым, но с прожилками мутно-жёлтого.

Когда увидел эту страсть, сначала чуть не взвыл, честное слово. Подумал, начались галлюцинации. Вот стоит Толик, а вокруг его тела колышется серое марево. Ну как тут не свихнуться?

Но самое поганое — где-то в самом далёком закоулке сознания появилось и начало крепнуть понимание: цвета, как и запахи, привязаны к конкретным эмоциям. Если Гнус со скучающим видом активно делает вид, будто занят уборкой, а сам ни черта не делает, скорее всего, серый означает лень или полное равнодушие к происходящему.

Клоп… Клоп всё утро метался возле своей тумбы с пачкой сигарет, прятал её, затем перепрятывал, потом снова доставал и думал, куда бы заныкать получше. Выходит, ему плевать на уборку, но желтоватые всполохи означают тревогу. Пацан весь извёлся в думках, не найдут ли его тайник Церберы.

Проверил себя ещё раз. Отвёл взгляд от Клопа, посмотрел на Шкета. Тот сосредоточенно копался в куче старых мешков, что-то бормотал под нос. Никакой дымки. Пусто.

Значит, эта хрень появляется не всегда. Только когда человек испытывает сильные эмоции или на чем-то зациклен.

Не знаю, что со мной сотворила «медуза» из бункера, но эффект получился занятный. И бесячий. Больше бесячий, если честно. На фоне и без того дерьмовой жизни только вот такой дичи не хватает. Сначала запахи, потом цветные дымки. Что следующее? У меня вырастет ещё одна голова?

Я мотнул башкой, отгоняя лишние мысли. Хватит. Работать надо. Иначе Зубов заметит, что стою столбом, и приложит дубинкой промеж лопаток.

По всем законам мироздания поганый день просто обязан был стать ещё поганее. Не прошло и десяти минут, как во дворе появились мои «друзья» старшеки. Первым пришёл Бурый. Взял инвентарь у дежурного, отошёл подальше от Зубова, чтобы не маячить у него перед глазами.

Выглядел Ким впечатляюще. На переносице — толстый белый пластырь, под ним — раздувшийся бугор. Сама переносица свёрнута набок, кость явно повреждена. Оба глаза заплыли фиолетово-чёрным до самых скул. Бурый раздраженно зыркал на всех, ни с кем не разговаривал.

Следом за самым главным предводителем мудаков явился Зуб. Его левая рука была обмотана чуть ли не до плеча и покоилась на медицинской повязке. Правая нога — в фанерной шине, перетянутой бинтом. Передвигался тощий придурок медленно, опираясь на самодельный костыль. Лицо у Зуба было каким-то распухшим, слишком бледным. Этого, похоже, обезболивающим накачали от души — глаза стеклянные, как у дохлой рыбы.

Естественно, в таком состоянии активно заниматься уборкой Зуб не мог, поэтому ему вручили мусорный мешок и велели стоять рядом с Бурым, чтобы тот скидывал мусор.

Кабан тоже припёрся. Он замер возле дружков с мрачным видом, всячески пытаясь спрятать перебинтованную правую руку. Ему было стрёмно выглядеть побитым. Половину лица Кабана украшала приличных размеров ссадина. Такое чувство, будто придурка тёрли мордой об асфальт, и теперь у него остались следы.

То, что троица уродов явилась на уборку, говорило лишь об одном — они и правда ни черта не рассказали Церберам. Вернее, рассказали, но совсем не то, что произошло на самом деле. Дебильную историю о неизвестной группе, напавшей в ночи. Впрочем, меня это вполне устраивало.

Первые минут десять я старался не попадаться им на глаза. Отчего-то имелось опасение, что наша встреча, даже во дворе, на глазах у кучи свидетелей, ничем хорошим не закончится. Я боялся этого. Реально. Не за себя, а за них. Потому что стоило только подумать о ком-то из троицы Бурого, внутри поднималась неконтролируемая злоба. Я, конечно, никогда не был уравновешенным человеком, но сейчас меня просто крыло со страшной силой. В голове словно начинала пульсировать красная лампочка, и тихий голос,