Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Я много хожу. Подруг у меня две. Вера ты знаешь — мы с ней неразлучны, ходим на лекции, вечера у неё проводим (у Веры тоже пансион, но у неё своя небольшая комната, а я живу с двумя соседками, одна тише, другая играет на фортепиано в любое время суток). Вторая подруга — Ольга, фамилии пока не пишу, потому что я сама ещё не знаю, как её правильно писать, она из Харькова, дочь земского статистика, отец — знакомый моего профессора по биологии, отсюда и знакомство. Ольга умнее нас обеих с Верой, знает по-немецки лучше меня, по-английски говорит, а в статистике, которую отец привозит с собой в Петербург на обсуждения в министерстве, понимает как взрослая. Я у неё учусь — у Веры у меня привязанность, у Ольги — уважение. Это две разные вещи, и одну другой не заменишь'.

Я читал и одновременно думал.

Она описывала Петербург не гостьей. Гостья описывает вид. Анна описывала устройство: сколько фонарей на линии, во сколько выходит фонарщик, в каком часу начинают скрести дворники, сколько минут до университета по набережной, кто из подруг какую роль занимает. Это был взгляд человека, который осваивает пространство не как турист, а как будущий житель.

В моём прежнем времени я видел такую переключение у двух-трёх человек за всю работу. Один сотрудник переводился в отдел, в который не рвался, — и через три месяца у него в лексиконе появлялись отделские словечки, имена коллег без отчеств, знание того, кто где обедает и кто с кем конфликтует. Человек сел. Место принял его, и он принял место. Этот процесс шёл без слов, его можно было засечь только по косвенным признакам, в основном по письму и речи.

Анна села в Петербург.

И это была, наверное, самая важная из новостей этого конверта — важнее любого постскриптума.

«На следующей неделе, папа, у нас начнётся лабораторная работа по физиологии — лягушачьи препараты, в первый раз. Я боюсь, но не страшно, как в прошлом году было бы. Вагнер обещал объяснить каждый шаг. Потом напишу, что получилось».

Я перевернул последнюю страницу.

Постскриптум.

'Папа. В начале января, третьего или четвёртого числа, в Петербург приехал Анатолий Иванович Кошкин. По служебному делу от Николая Петровича Мохначёва — что-то по закупке медицинских инструментов у Эмме и сына на Большой Морской. Остановился в пансионе на Четвёртой линии, в пяти кварталах от нас. Зашёл к нам в субботу, в восемь пополудни, после своего рабочего дня у оптовиков. Мы пили чай — Лемешева, две её племянницы (Варя и Катюша, четырнадцати и шестнадцати), Вера, я. Анатолий Иванович просидел полтора часа, был обстоятелен и молчалив, как обычно. Рассказал про дорогу (двое суток с пересадкой в Москве), про Мохначёва-отца (тот последнее время много пишет — готовит какой-то земский отчёт по дифтериту), про двух своих братьев-студентов в Казани (у Ивана зимняя сессия тяжёлая, у Петра хорошо). Про себя — ничего, как всегда.

Папа, я его увидела впервые в не-тверских обстоятельствах. Это — другое. Он тот же, что и в Твери, но в Петербурге выглядит осторожнее, и эта осторожность ему идёт, потому что в Петербурге она к месту (в Твери бывает немного тяжеловата).

Я не делаю из этого больше, чем есть. Но не могу не написать тебе, потому что обещала писать всё важное. Целую. А.'

Я сложил письмо на столе аккуратным прямоугольником.

Посидел минуту.

Потом вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь — не по тексту, а сам над собой. В голове была картинка: Кошкин в гостиной у вдовы Лемешевой, восемь часов вечера, горят свечи в двух канделябрах на комоде, стол под белой скатертью, фарфоровый сервиз (у Лемешевой, судя по Анниным описаниям, сервиз был её единственной дворянской памяткой), пять женщин вокруг стола — сама Лемешева, две её племянницы (четырнадцати и шестнадцати, возраст вопросов), Вера Мохначёва и Анна. Против них — Кошкин. В приличном петербургском пиджаке, который он в Твери надевал только на ассистентские совещания. Держит стакан чая по-тверски обеими ладонями, потому что так он привык. На каждый вопрос Лемешевой — три секунды паузы для обдумывания ответа.

— Анатолий Иванович, а в Твери у вас сколько жителей, не знаете ли?

Пауза.

— Тридцать две тысячи, если с уездом.

Пауза.

— Без уезда — двадцать одна.

Племянницы переглядываются.

— А в Петербурге, вы первый раз?

Пауза.

— Не первый. Второй. В первый раз был в семьдесят четвёртом, ещё в студенчестве. По медицинскому делу ездил с покойным Николаем Петровичем старшим — это отец нашего Николая Петровича, он был хирург в Москве, но в Петербург приезжал консультироваться в Медико-хирургическую академию.

Пауза.

— Ах, интересно. А на Большой Морской у Эмме — вы там впервые?

— Да.

Катюша (шестнадцать) смотрит на Варю (четырнадцать). Варя смотрит на Анну. Анна смотрит в свой чай.

Вот это я у себя в голове и увидел — сцену, какой она была, с точностью до канделябров. Кошкин, попавший в ситуацию, для которой у него нет поведенческой заготовки: он не ухажёр, не гость, не родственник, он — человек, который по служебному поручению от Мохначёва-отца зашёл к Мохначёву-дочери в петербургском пансионе, обстоятельно, серьёзно, без всякого плана, и просидел полтора часа, потому что раньше уйти — неприлично, а позже остаться — невозможно.

Тёплая картинка. Без злости, без осуждения. Кошкин порядочный человек. Он справляется — насколько может — с ситуацией, в которую его кто-то положил.

Кто именно его положил — тут я перестал улыбаться.

Я встал. Прошёлся по кабинету. Между столом и книжным шкафом у меня получается пять шагов туда-обратно — я этот маршрут измерил ещё в прошлом апреле, когда думал о дамбе.

Пять шагов, развернулся. Пять назад.

Кошкин в Петербурге по служебному делу. Закупка медицинских инструментов у Эмме и сына на Большой Морской. Хорошо. А почему именно Кошкин, а не Иван-хирург (Казань) и не Пётр-терапевт (там же)? У Ивана сейчас сессия тяжёлая — ладно, не до Петербурга. Но у Петра сессия в норме, у Петра по сыновьему порядку и специальности (терапия ближе к общему делу земской медицины, чем хирургия) — поездка в Петербург за инструментами была бы и уместнее, и даже шла бы ему в актив как молодому ассистенту. Но в Петербург поехал не Пётр. В Петербург поехал Кошкин.

Значит — не специальность выбрали, выбрали человека.