Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

весь восемьдесят первый год. Страха у меня не было. Было деловое внимание — то самое, которое в моей прежней жизни я испытывал, принимая гостей из вышестоящей проверки. Готовы — значит, готовы.

Среда, двадцать седьмое января, к пяти пополудни. С Сретенской донёсся колокольчик казённых саней — одинокий, отчётливый, не городской. Я был в управе, Сычёв — в приёмной с утренней сводкой. Прохор в передней отряхивал с крыльца свежий снег (его за среду насыпало два вершка, Прохор чистит каждые полтора часа).

Сани подъехали к дому Ивашиных на Сретенской — оттуда по извивам улицы в управу ход минут десять пешком, сани уехали обратно к постоялому двору с возницей. В управу Овсянников пришёл пешком, тем же порядком.

Он был коренастого сложения, сухой, сероватое пальто с бобровым воротником, перчатки серые нитяные с обмёрзшими пальцами, шапка из мерлушки. Под пальто — вицмундир. Орден Святой Анны третьей степени на груди — не парадный, рабочий, но начищенный сегодня утром. Вошёл. Снял шапку, передал Прохору. Перчатки — сам положил на приставной стул у двери (для размораживания пальцев). Голос у него был ровный, чуть приглушённый, как у человека, привыкшего говорить в кабинетах.

— Стрешнев, Павел Андреевич. Городской голова.

— Овсянников, Николай Петрович. Чиновник особых поручений Казанского губернского правления. Со мной два помощника, Кашкин и Белозерцев, я их на приёме представлять не буду, увидите завтра в работе. Мы прибыли в Бережанск по двум запросам на ваше имя. Работу начинаем завтра в девять часов утра, здесь в управе. Продолжительность — до пятницы, возможно, до субботы. Размещение у гласного Ивашина, за что ему от нас благодарность.

Всё это он произнёс в одну реплику, не останавливаясь, без интонационных украшений. Канцелярит был его родным языком, слышно было, что он его знает так же естественно, как большинство людей знают обыденную речь.

— Николай Петрович. Сычёв, Фёдор Игнатьич, секретарь управы. Все бумаги у него. Завтра он будет при вас весь день, он же вам подаст и книги. Перечень подготовлен заранее. Чаю хотите сейчас?

— С вашего разрешения — от чая уклонюсь. После дороги нужно сначала на квартиру к Ивашину, потом — за стол. Благодарю.

Коротко поклонился — не в пояс, не поспешно, тем уставным коротким наклоном, каким кланяются чиновники среднего класса равному по положению. Я ответил таким же. Овсянников забрал шапку и перчатки, вышел.

Сычёв, после его ухода, посмотрел на меня через пенсне — первый раз за полчаса.

— Николай Петрович — человек без лишнего.

— Это читается.

— Это хорошо. С такими проще.

Вечером того же дня, около восьми, Ольга Кузьминична Ивашина у себя на Сретенской приняла комиссию в полном составе.

Про этот ужин я узнал на следующий день, в управе, от Кашкина — младшего помощника Овсянникова, молодого человека лет двадцати пяти, недавнего выпускника Казанского университета. Он пришёл утром с Николаем Петровичем и во время первого перерыва, когда Овсянников удалился в заднюю комнату с Белозерцевым сверять предварительный перечень, спросил у Сычёва — вполголоса, почти виновато:

— Фёдор Игнатьич. Мадам Ивашина всегда так угощает?

Сычёв поднял глаза от своей тетрадки.

— Что именно случилось?

— Она вчера вечером за ужином выставила две перемены. Сперва — борщ с солониной, потом — запечённую гусиную ножку с брусникой, потом — блины со сметаной, потом — пирог с визигой, потом — кулебяку. Я думал, мы уходим. Оказалось — это была первая смена. После кулебяки подали второе. И потом ещё что-то, я уже, простите, плохо помню. Николай Петрович ел в норме, а мы с Белозерцевым встали из-за стола — не встали, а, я бы сказал, поднялись со скрипом.

Сычёв некоторое время молчал, потом снял пенсне.

— Василий — как вас?

— Кашкин. Михаил Иваныч.

— Михаил Иваныч. Ольга Кузьминична — того поколения хозяек, которое считает, что гость, который не поднимается со скрипом, — не гость, а прохожий. У неё такое внутреннее мерило. С ней нельзя спорить о количестве — можно только о скорости. Ешьте медленно. Медленный гость съедает меньше, чем торопливый, а хозяйке всё равно кажется, что он ест много.

— Благодарю за совет.

— Не за что. Я у Ольги Кузьминичны на именинах бывал трижды. Был молод, съедал всё. Теперь стар, и хожу к ним редко — но когда хожу, ем по часам.

Кашкин улыбнулся почти по-школярски и вернулся к своей стопке книг.

Овсянников к этому моменту уже сидел над ноябрьской книгой прихода-расхода. У него на коленях лежала тетрадь для заметок, в руке — карандаш. Когда он находил место, требующее сверки или вопроса, — ставил указательным пальцем точку на полях книги, а в свою тетрадь писал номер страницы и короткую пометку. Сычёв, сидя рядом, про себя отмечал количество этих точек. К обеду первого дня в декабрьской книге — ноль точек. В ноябрьской — одна (по пересчёту дробных копеек в графе штрафов; Сычёв немедленно подал справку, расчёт подтверждён). В октябрьской — две (обе по датам подписей; Сычёв подал оригинал приходной книги, где даты были сведены). Овсянников отмечал это без комментария.

Ещё я заметил — в самом начале утра, когда Овсянников сел слушать доклад Белозерцева по утренней сводке — странный жест: ладонь к правому уху, чуть подался вперёд. Сначала я не понял, потом понял: тугоух на правое. Белозерцев и Кашкин, видно, знали это давно — оба становились слева от начальника, и говорили в левое ухо, не повышая голоса. Овсянников сам об этом, по всей видимости, никогда не упоминал и не признавался в нём. Я тоже сделал вид, что ничего не заметил, и если обращался к нему с пояснением — тоже становился слева.

Первый день прошёл в монотонности. Кашкин с Белозерцевым листали годовую подшивку трактирных ведомостей, Овсянников сверял выборочно. К пяти вечера работа была остановлена, все трое отправились к Ивашиным. Сычёв, оставшись в управе, вечером принёс мне сводку за день в трёх коротких пунктах: нарушений не найдено, расхождений не найдено, темп работы ровный.

Второй день — такая же монотонность, но к середине я заметил другое. Кашкин — тот самый молодой помощник, который вчера жаловался на Ольгу Кузьминичну, — на второй день стал меньше листать и больше задавать Сычёву вопросы. Не провокационные — разъясняющие. Из тех, что задают не проверяющие, а учащиеся. Сычёв отвечал коротко, без снисходительности.

К обеду второго дня Кашкин закрыл лежавшую перед ним октябрьскую книгу. Посмотрел на лист, который лежал в самом