Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

с сыном посмотрели на успевшие заполниться свитками и книгами книжные шкафы, пустые из-за отсутствия хозяина комоды для картотеки, архивов и текучки, массивный дубовый стол с каменным органайзером под перья, карандаши да чернильницы с печатями и диванчик для посетителей.

— Частью пустовато, — поделился я с Андреем выводами. — Частью — переполнено. Немного книжек отсюда придется переселить, чтобы было место под Цареградские трофеи. Ох, как подрастешь и узнаешь, каких я дел наворотил… — я покачал головой.

— Расскажешь мне? — спросила неслышно подошедшая сзади София. — Только чуть позже — сыну пора спать.

Я обернулся. Ураза не было, а в горницу вошла нянька — одна из подручных главной, прости-Господи, «фрейлины» Софии, Евпраксии.

— Здравствуй, барин, — добродушно-щекастая тетка лет тридцати пяти с убранными под белый платочек волосы и одетая в длинное, серенькое, подпоясанное белым передником платье, отвесила поясной поклон. — Дозволь Андрея Гелиевича в колыбель уложить.

— Жаль расставаться, — улыбнулся я Софии и посмотрел в глаза сыну. — Но мы же ненадолго, правильно?

Сыночек ответил солидной отрыжкой, и я со смехом отдал его няньке. Воркуя, она понесла его к правой двери — там у нас после длинного коридора галерея в дамское крыло — а я ощутил на спине и груди руки Софии:

— Желаешь осмотреть опочивальню?

* * *

Погода прекрасная — теплое солнышко греет голову под шапочкой и тело под тонкой льняной рубахой, лицо поглаживает ласковый июньский ветерок, воздух пахнет деревом, металлом, дымом и наполнен визгом пил, ударами молотов, стуками всего обо все подряд и обрывками криков, которыми рабочим приходится общаться друг с дружкой. Звуками, слаще которых для меня теперь нет. Испытываю расслабленный покой. Тепло и легко на душе. Моя земля под копытами лошадки. Мои люди вокруг меня. Моя семья. Мой дом.

— Ух и норов у речки был! — придавался воспоминаниям едущий справа от меня управляющий Клим.

Немного похудел, под глазами — синева, но сами глаза излучают упрямое желание и дальше вкалывать по пятнадцать часов в сути. Клим бы и дольше пахал, но это уже я запретил, и намерен теперь, после своего прибытия, сократить это время до двенадцати часов: помрет от истощения такой ценный кадр, жалко.

— Мужиков ставить ниже по течению с арканами да сетями пришлось — течением покуда запруду ставили рабочих сносило!

Мимо здоровенного водяного колеса проезжаем.

— «Энергетическое ядро» поместья строить — не гречку перебирать! — авторитетно заявил едущий слева Ураз и честно добавил. — Но я сам не видал, мы с матерью когда приехали, колесо уж работало.

Нахватался «новоязов», это хорошо — значит пацан активно слушает и смотрит на окружающих, в частности — моих «ближников». Всегда полезно с умными людьми время проводить.

— Я бы тоже хотел посмотреть, — улыбнулся я ему. — Давай лесопилку посмотрим.

— Это туда! — пасынок направил своего здоровенного рысака — я бы на такого не сел, страшно! — налево вдоль стены «машинного зала».

Справа — кузнеца с молотами, туда потом сходим.

Каменная стенка быстро уперлась в широченную, высокую бревенчатую. Обогнув ее, мы проехались вдоль оснащенной нормальными, трехслойными окнами (на глазах и здоровье людей не экономим) стены и въехали в здоровенные двустворчатые двери.

Запах опилок, они же со щепой и стружкой под копытами, справа и слева от длинного, широкого, пригодного для вывоза бревен с досками на телегах, прохода, вкалывают мужики: пилят, шкурят, строгают, собирают лопатами опилки и отправляют их в специальные прессы, формирующие топливные брикеты. Еще один маленький, но приятный прорыв — из отходов делаются, а горят еще лучше обыкновенных дров. Себестоимость пока как у тех самых дров — клей добавлять приходится, сами по себе опилки друг к дружке даже под давлением липнут не так хорошо, как нужно.

Основной принцип — «работа первична» — со времен «Греческой слободки — 1» не изменился, поэтому при моем появление никто трудиться не бросил, и к нам подбежал только глава лесопилки, не забывший прихватить пачку берестяных свитков. Отчетность.

— Потом бумаги, Виктор, — кивнув в ответ на поклон, отложил я дебеты и кредиты, перекрикивая визг пил и удары молотков с топорами. — Просто смотрим сегодня.

— Как скажешь, барин, — ответил глава. — Посмотреть есть на что — эвон как споро работается. И до сего момента не плошали, дабы доволен ты был, с великой победою вернувшись.

— Многое успели, молодцы, — согласился я. — Давай кузню теперь поглядим, — велел Уразу.

— Угу! — энергично кивнул он, и мы направились вдоль той же стены к каменной, «машинной», а после вдоль еще одной каменной, потребной из-за высоких температур в кузне.

Зачем нам пожар? Лучше нормальную каменную кузню отгрохать, чем потом последствия разгребать — для себя стараемся, нам здесь, в Мытищах, жить поколениями, поэтому там, где можно, строимся капитально, на века.

Механические молоты размеренно колотили по металлу, многочисленные кузнецы и подмастерья орудовали щипцами, мехами горнов, молотами и напильниками. Насладившись звуком и картиной, я попросил Ураза отвести нас еще куда-нибудь.

Еще два колеса водяных однажды построим, речка позволяет, но пока приоритеты все те же — жилье потребно, потому что люди прибывают и прибывают, а вторая для поместья зима маячит на горизонте и заставляет шевелиться.

Терем мой — не в середине поместья, где шумно и людно, а на севере. Рядом — «вип-избушки» и многоквартирные деревянные двухэтажки для дружины. На севере, после сада с фруктовыми деревьями и сараев с утварью начинаются наши поля.

Южнее — жилые бараки «общажного» типа с рабочими. Жители комнат для одиноких пользуются общей кухней (по желанию, так-то централизованная трехразовая кормежка в столовых есть), а для семей у нас предусмотрены «секционки» на четыре комнаты, по две на семью. В «секции» — кухонька с печкой, посудой, ларями для продуктов и ёмкостями. Ванночки медные для купания младенцев выдаем, но воду нужно носить самим. Обычно этим сами матери занимаются — мужик-то и старшие сыновья на работе, а «средние» дети в школе. Теоретически могли бы мужья по утрам воды на весь день приносить, но никому и в голову не приходит: бабье это дело, за очагом следить.

Лучше всего живут семьи, в которых глава — ценный специалист и у него есть пара-тройка сыновей-подростков. Грамоте мы учим всех без исключений, от мала до велика, но все мальчики старше тринадцати лет работают. Детский труд, на мой чисто капиталистический взгляд, напрасно в мои