Делец - Дмитрий Шимохин

Как только Марк Давидович закончил, он поднял взгляд на Владимира Феофилактовича.

— Скажите, голубчик, — голос законника обволакивал бархатом, но резал по живому, — вы в Сибирь пешком пойти изволите или по этапу, в кандалах?

Директор поперхнулся воздухом:

— П-простите? Мы спасали детей… Управляющий сбежал, касса пуста!

— Вы совершили акт самочиния. — Марк Давидович отшвырнул бумагу на стол. — По законам империи ваш совет не имеет никакой силы над недвижимостью покойного князя Шаховского. Здание де-факто — выморочное имущество. Когда нагрянут к вам с проверкой вновь, этот протокол послужит прямым доказательством вашего самоуправства. Вас — под суд. Приют — опечатать. Сирот — по казенным богадельням.

Феофилактович сник, разом постарев лет на десять.

— Но у нас готов план! Мастерские… Мы намерены работать! — Дрожащей рукой он пододвинул к юристу план реорганизации.

Стряпчий скользнул по листам равнодушным взглядом.

— Идея с артелями хороша. Модно. Но как вы объясните приток капитала? На какие шиши?

Пора. Я шагнул из тени и молча положил поверх исписанных листов пухлую пачку ассигнаций. С рублей.

Законник осекся. Перевел взгляд с банкнот на мое тощее, пацанское лицо, затем снова впился в деньги.

— Анонимные пожертвования, — ровно произнес я. — Завели шнуровую книгу. Станем вписывать благотворителей инкогнито.

Марк Давидович откинулся на спинку кресла. Коротко, лающе рассмеялся.

— Юноша. Я не знаю, от куда у вас деньги, и знать не желаю. Но если оскандалившийся приют вдруг начнет фиксировать в казенных книгах сотни рублей прихода от анонимов, к вам завтра же пожалует пристав. В обнимку с сыскной полицией. Это шито нитками, при чем гнилыми.

Я сцепил зубы. Схема дала трещину. Имперская бюрократия оказалась куда зубастее, чем я рассчитывал.

— Выхода нет? — Я вперил взгляд в стряпчего. — Нас сожрут?

— Сожрут, — с видимым удовольствием кивнул юрист. Сложив пухлые пальцы домиком, он начал чеканить: — Юридически вы — пустое место. У вас нет лица, представляющего власть. Вы обезглавлены. Чтобы мне подать прошение об опеке, потребуются месяцы. Есть ли у вас столько времени?

Мы висели над пропастью. Требовалась легальная, непробиваемая крыша. Статусный человек с правом подписи. Купец Прянишников? Доктор Зембицкий? Не тот калибр.

Память услужливо подкинула обрывок разговора, подслушанного на чердаке: «…А Анну Францевну скомпрометировал, оставил у разбитого корыта…»

Главная попечительница! Брошенная Мироном, растоптанная светом, но… юридически живая. Облеченная властью.

Я резко подался вперед, упираясь костяшками в полированное дерево столешницы.

— Марк Давидович. А что, если у нас появится лицо?

Стряпчий вопросительно изогнул бровь.

— Слушаю.

— Анна Францевна. Председатель попечительского совета. Она в городе. Никуда не сбегала.

Феофилактович охнул:

— Арсений, окстись! Она в жесточайшей меланхолии! Газетчики втоптали ее имя в грязь, Мирон обобрал до нитки. Она на порог нас не пустит!

Но я не сводил глаз со стряпчего. Скучающий взгляд юриста внезапно полыхнул хищным азартом. Он медленно подался навстречу.

— Мадам председатель… — проурчал Марк Давидович, пробуя идею на вкус. — Молодой человек, если вы приведете ко мне Анну Францевну и заставите ее поставить подпись… Это изменит все.

— Подробнее.

Стряпчий вскочил. Его откровенно распирало от красоты вырисовывающейся комбинации.

— Если она вступает в дело, генерал Зарубин зубы обломает! Никакого самочиния! Она — власть. Мы выбьем у него главный аргумент!

— А долги? Проигранные Мироном казенные векселя? — парировал я.

— Повесим на Мирона! — Юрист с размаху припечатал ладонью стол. — Составляем от ее имени заявление в полицию: «Управляющий обманом похитил печать и документы». Все! Долги заморожены, векселя признаются криминальными! А Анна Францевна превращается из соучастницы скандала в невинную жертву брачного афериста!

— А деньги? — Я кивнул на купюры на столе.

— Идеально! — Марк Давидович едва не зажмурился. — Никаких анонимов. Мы проведем эту сумму через шнуровые книги как ее личные пожертвования. Раскаявшаяся попечительница продает последние бриллианты, спасая сирот! Газеты захлебнутся от умиления. Общество вознесет ее на пьедестал. Мы слепим из нее святую!

— Боже милостивый, — прошептал Феофилактович, хватаясь за левую сторону груди. — Как вы заставите ее согласиться? Она нас ненавидит!

Я усмехнулся. Внутренний калькулятор уже свел дебет с кредитом.

— Она ненавидит не нас. Она ненавидит Мирона и свой публичный позор. Униженная женщина — это сила. Осталось только направить.

Марк Давидович посмотрел на меня. В его взгляде больше не было снисхождения. Длинные пальцы сгребли ассигнации, отправляя их в ящик стола.

— Двести рублей — мой аванс за работу. — Законник вытащил чистый лист гербовой бумаги. — Ведите ко мне мадам председательницу, Арсений. И уверяю: когда Зарубин сунется в приют, мы выставим его оттуда по всей строгости законов империи.

Ледяной сквозняк Моховой ударил в лицо, едва мы покинули парадное законника. Владимир Феофилактович оступился на обледенелой ступеньке, чудом удержав равновесие. Он тяжело дышал, прижимая к груди пустую папку — документы остались у Марка Давидовича.

— Господи Иисусе, — пробормотал старик, протирая запотевшее пенсне. — Сеня… мы же по краю ходим. Если обман вскроется…

— Не вскроется, если не станем медлить, — отрезал я, запахивая пальто. — Куй железо, пока Зарубин не нагрянул. Говорите адрес попечительницы.

— Зачем? — Директор заморгал. — Она же нас на порог не пустит! Женщина раздавлена, опозорена на весь свет!

— Адрес, Владимир Феофилактович. Нам предстоит нанести визит вежливости.

Спустя десять минут мы толкнули стеклянную дверь дорогой кондитерской на Невском. Теплый воздух ударил в ноздри ароматами ванили, жженого сахара и свежей сдобы. За стеклянными витринами покоились шедевры кулинарного искусства. Наш вид вызвал у приказчика брезгливую гримасу, но вид хрустящих ассигнаций, которые я небрежно бросил на прилавок, мгновенно вернул ему почтительность.

Я выбрал самую изящную картонную коробку, перевязанную шелковой лентой. Внутри покоилось ассорти из эклеров и птифуров.

Выйдя на улицу, я сунул коробку в руки опешившему учителю.

— Запомните легенду. Это испекли наши старшие девочки. Из последних запасов муки и сахара. Вложили всю душу, чтобы утешить свою добрую матушку-попечительницу в час ее скорби.

Феофилактович уставился на меня так, словно у меня на лбу проросли рога. Он машинально перекрестился.

— Сеня… у тебя же лицо ангела, а внутри… расчетливый бес сидит. Разве можно так на человеческом горе играть?

— Можно, если на кону жизни ваших воспитанников, — сухо ответил я, сворачивая к ближайшему ренскому погребу.

Там я докупил бутылку выдержанного французского бордо. Директор лишь обреченно вздохнул, но я знал,