Делец - Дмитрий Шимохин

Мы наняли извозчика. Пролетка застучала колесами по брусчатке, увозя нас в сторону Литейной части. Всю дорогу Феофилактович нервно теребил край пальто, вываливая на меня светскую хронику.

— Ее покойный супруг служил тайным советником! В этой гостиной сам губернатор чай пивал. У них прислуги полный дом, хрусталь, бронза… Анна Францевна привыкла к поклонению. А теперь? Светские дамы отворачиваются при встрече, газетчики полоскали ее имя в грязи…

Я молча кивал.

Дом попечительницы встретил нас массивными атлантами, подпирающими балкон второго этажа. На окнах тяжелые бархатные портьеры плотно задернуты, не пропуская ни луча света. Хозяйка забаррикадировалась от внешнего мира, зализывая раны.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице. Директора откровенно трясло, он перекладывал кондитерскую коробку из руки в руку. Я же чувствовал предвкушение.

Стук и спустя минуту лязгнул замок. Дверь приоткрылась, явив нам чопорного старика во фраке. Лицо слуги напоминало посмертную маску — ни единой эмоции, только ледяной снобизм человека, служащего в богатом доме.

— Слушаю-с, — сухо процедил он, смерив нас уничижительным взглядом.

Феофилактович сглотнул вставший поперек горла ком.

— Голубчик… Доложи Анне Францевне. Преподаватель приюта, Владимир Феофилактович. Мы тут… сиротки наши, девочки старшие, испекли вот, своими руками… — Он неловко протянул коробку и бутылку. — Из последних крох. Чтобы здоровье поддержать.

Слуга брезгливо скривился, не принимая подарки.

— Барыня нездоровы. Ожидайте здесь.

Дверь захлопнулась. Наступила томительная тишина. Я гипнотизировал взглядом резные дубовые панели.

Замок щелкнул снова. На пороге возник все тот же слуга. Руки его были пусты, но взгляд стал еще холоднее.

— Анна Францевна никого не принимает, — отчеканил он деревянным голосом. — В особенности — представителей приюта. Благоволите покинуть парадное. Прощайте.

Массивная дубовая створка начала непреклонно закрываться прямо перед моим носом. Идеальный план рушился.

Глава 4

Глава 4

Массивная дубовая створка неумолимо шла к косяку. Идеальный план летел в тартарары.

Я скосил глаза на Феофилактовича. Он застыл. Узкие плечи опущены, в глазах — глухая обреченность забитого системой интеллигента. Я втянул его в смертельно опасный блудняк. Если мы сейчас развернемся и уйдем с этими эклерами, Зарубин вышвырнет детей, а наивного педагога отправят по этапу за самоуправство.

Отступать было некуда.

Внутри сорвало резьбу. Холодный расчет сдох. Адреналин ударил, выжигая сомнения и принося забытое чувство дикого, отвязанного куража. Терять было нечего, и я решил, что просто переверну эту шахматную доску. Понеслась!

Жесткий носок ботинка с хрустом вклинился в сужающуюся щель, и я рванул вперед. Дверь с грохотом распахнулась. Чопорный лакей отлетел назад, нелепо взмахнув фалдами фрака, и рухнул на бархатную банкетку. Его ледяная спесь дала трещину, лицо перекосило.

Я ворвался внутрь и на мгновение замер, оглушенный монументальностью дома. Это оказался настоящий дворец. Мраморный пол прихожей плавно перетекал в бескрайний персидский ковер. Мои грязные, обледенелые ботинки безжалостно втаптывали уличную слякоть в густой светлый ворс. В огромных венецианских зеркалах замелькали десятки моих растрепанных отражений.

Я крутнулся на каблуках, чудом не свернув плечом напольную китайскую вазу с павлинами. Эхо сработало идеально.

— Караул! — завопил я срывающимся, истеричным голосом, пулей пролетая мимо бронзовых статуэток. — Люди добрые! Убивают! Матушку-попечительницу со свету сживают! Ироды!

— Арсений… окстись! — зашипел учитель в предынфарктном ужасе. Он метнулся следом, пытаясь поймать меня за рукав. Пенсне слетело и повисло на шнурке, бескровные губы мелко дрожали. — Нас же на каторгу… в кандалы!

Я вырвал локоть и юрким угрем скользнул мимо опомнившегося лакея. Промчался по широкому коридору и с разгона влетел в необъятную гостиную. Передо мной предстала огромная зала, уходящая вверх лепными сводами, где в полумраке широкая парадная лестница вела на второй этаж. Под потолком вздрагивала хрустальная люстра размером с телегу.

Сзади тяжело загрохотали шаги. Лакей бросился в погоню.

— Ах ты дрянь приютская! — прохрипел старик, врываясь следом и пытаясь ухватить меня за воротник.

Я резко обогнул массивный диван, обтянутый бордовым бархатом.

— Полиция! — надрывался я, изворачиваясь от цепких рук. — Свисти городового, Владимир Феофилактович! Изверги барыню изводят! Не дадим в обиду!

Слуга метнулся наперерез, едва не снеся журнальный столик, но на лету споткнулся о медвежью шкуру и чудом не впечатался лбом в каминную решетку. Из боковых дверей выскочили две горничные в накрахмаленных передниках, выронили стопку полотенец и замерли перед открывшейся картиной.

Озверевший лакей, красный как рак, загнал меня в угол между роялем и кадкой с разлапистой пальмой. Он растопырил руки, готовясь к финальному прыжку.

Я с размаху рухнул на колени, проехавшись по скользкому полу прямо у него под руками. Выкатился на середину залы, вскинул над головой коробку с эклерами и бутылку бордо, словно величайшую святыню, и выдал финальный аккорд:

— Не дадим в обиду нашу заступницу! Сироты от голода пухнут, последнюю кроху испекли, а вы сиротскую мать мучаете! Спасем заступницу!

Пошлейший, отвратительный цирк. И он сработал.

На вершине лестницы мелькнула тень. Шаги заставили слуг вздрогнуть и замереть. На ступенях возникла Анна Францевна.

От той надменной цапли, что когда-то брезгливо морщила носик при виде приютской нищеты, не осталось и следа. Передо мной стояла сломленная, резко сдавшая женщина. Дорогой шелковый халат накинут криво, обнажая худые ключицы. Седеющие пряди неряшливо выбились из сложной прически. Кожа приобрела землистый оттенок, а под глазами залегли темные провалы. Тонкие пальцы до побеления костяшек вцепились в перила.

Она обвела безумным взглядом разгромленную гостиную: задыхающегося лакея, испуганных горничных, съежившегося у входа Феофилактовича. И остановила мутные глаза на мне.

Шум оборвался. Наступила звенящая тишина. Слышалось лишь, как со свистом втягивает воздух перепуганный директор.

Пальцы разжались. Коробка с эклерами выскользнула из рук и мягко, без стука шлепнулась на толстый ворс ковра. Бутылка бордо глухо звякнула о картон, но выдержала.

Я рухнул на колени у самого подножия лестницы. Вскинул голову, глядя на попечительницу снизу вверх распахнутыми, полными фанатичной преданности глазами. Станиславский удавился бы от зависти на собственных подтяжках.

— Матушка! — выдохнул я с таким искренним, животным облегчением, словно узрел сошествие ангела. — Вы живы! Слава Создателю! А стервятники сплетничали, что вы слегли! Что вы покинули нас навсегда!

Я потянулся руками к ступеням, изображая смесь отчаяния и щенячьего восторга.

— Мы же извелись все! Думали, бросили вы своих сирот! Как же мы без вас⁈

Анна Францевна вздрогнула, словно от пощечины. Высший свет Петербурга брезгливо отвернулся от нее, вычеркнул из списков, оставил гнить в одиночестве с позором. А тут, посреди разгромленного дома, оборванный приютский