Делец - Дмитрий Шимохин

Я подался еще ближе, переходя на благоговейный, почти фанатичный шепот:

— Когда государство увидит, что вы взяли разоренный приют и превратили его в прибыльный, кующий верных, полезных империи людей, не прося при этом ни копейки… О, поверьте, это оценят на самом верху.

Я многозначительно поднял глаза к лепному потолку, истово, размашисто перекрестился и тихо, с искренним, неподдельным трепетом добавил:

— Боже, Царя храни… Представьте, Анна Францевна, если до Него дойдут слухи о вашей просвещенной экономии и государственном подходе. Те, кто сегодня брезгливо отворачивался, завтра будут выстраиваться в очередь, умоляя вас только взглянуть в их сторону.

Тишина в столовой стала оглушительной, густой, как патока. Лишь мерно, словно отсчитывая удары пульса, тикали тяжелые напольные часы в углу.

Анна Францевна сидела не шевелясь. Ее зрачки расширились так, что затопили радужку. Растоптанная, выброшенная на обочину светская дама только что осознала истинный масштаб игры. Ей предлагали не грязным сиротским домом управлять.

Ей давали власть и триумфальное возвращение на самый Олимп империи.

Я дал ей ровно десять секунд, чтобы насладиться вкусом грядущего величия. Ровно столько, чтобы амбиции пустили крепкие корни. А затем мягко выдернул из сладких грез обратно на грешную землю.

— Но это дело не одного года, Анна Францевна, — произнес я, откидываясь на спинку стула. — Нужно в первую очередь восстановить ваше доброе имя и получить такое влияние, чтобы ни одна столичная крыса больше не посмела вставлять вам палки в колеса.

Попечительница болезненно поморщилась, возвращаясь в реальность.

— Доброе имя? Влияние? — горько, надтреснуто усмехнулась она. — Арсений, мое имя вываляли в грязи. Из-за Мирона я стала посмешищем. У меня не осталось ни связей, ни веса в обществе. Нам не дадут и шагу ступить с таким прожектом.

— Вот именно. Поэтому просить милости мы не будем. — Я подался вперед и хищно, по-волчьи оскалился. — Чтобы вас снова начали уважать, матушка, нужно, чтобы вас начали бояться. Раз уж нас вываляли в грязи, значит, пришла пора пачкать чужие белоснежные фраки. Мы ударим первыми. И не трусливым шепотом в гостиных, а наотмашь. С газетных полос.

И, не дав ей возмутиться или испугаться, я резко, как следователь на допросе, обернулся к потеющему директору:

— Владимир Феофилактович! Отвечайте как на духу. Сколько писем вы разослали возможным попечителям и тем, кто сможет помочь? Когда столкнулись с голодом. К кому вы ходили оббивать пороги, но вас не пускали?

Учитель сглотнул вязкую слюну. Его кадык нервно дернулся над тугим воротничком.

— О-около семидесяти, Арсений… Мы послали прожект, а уж к кому я только не ходил в начале, — горестно закончил он.

— И каков был ответ? — Я пригвоздил его взглядом. — Сколько империалов пожертвовал наш милосердный высший свет голодающим детям? Сколько ответов мы получили?

— Ни копейки-с, — упавшим голосом пролепетал старик, пряча глаза. — Глухое молчание.

Я торжествующе развел руками и снова посмотрел на Анну Францевну.

— Вот видите. У нас на руках железобетонные факты.

Тут интеллигентское нутро Феофилактовича, до этого сидевшего тихо как мышь, не выдержало. Старик в ужасе подался вперед, едва не смахнув локтем чайную чашку.

— Арсений! Да что ты такое несешь, Господи помилуй⁈ — Он всплеснул руками, по лысине пошли красные пятна. — Газеты⁈ Выносить этот сор на публику⁈ Да ведь это публичный скандал, пасквиль! Это же подсудное дело, голубчик! За клевету на высший свет нас прямиком в Сибирь отправят! Анна Францевна, умоляю, не слушайте его, это безумие!

Попечительница поджала губы. Паника директора упала на благодатную почву ее собственных страхов. Она знала волчьи законы своей среды.

— Он прав, бесенок, — холодно произнесла она. — Свет сомкнет ряды. Нам не простят такой дерзости. Нас сотрут в порошок за клевету.

Я не дрогнул. Спокойно, словно мы обсуждали театральную премьеру, склонил голову набок.

— Какая клевета, матушка? — Я включил саму невинность. — Мы письма писали? Писали. Их проигнорировали? Проигнорировали. Это голые факты. И писать будем не мы. У меня на примете есть нужные борзописцы. Злые, как цепные псы. Вопрос лишь в гонораре. Писаки сами все раздуют под псевдонимами, мы лишь дадим им повод — это же такой скандал.

Учитель открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Ловушка захлопнулась. Формально я был абсолютно чист.

Пора было показать Анне Францевне всю тонкость игры.

— И мы не будем бить по всем огульно. Мы же не самоубийцы. — Я перешел на доверительный полушепот. — Бить по столпам общества глупо. Мы сыграем тоньше. Вспомним адресатов, кому писал Владимир Феофилактович. Наверняка в этом списке есть люди… скажем так, с душком?

Она прищурилась. Аристократка прекрасно знала изнанку петербургских салонов. Мой посыл дошел мгновенно.

— Карточные долги, скандальные интрижки, слухи о казнокрадстве? — мягко подсказывал я. — Те, о ком общество и так уже с удовольствием шепчется по углам. Мы натравим газетчиков именно на них. На нечистых на руку. Выбросим их на растерзание прессе. И знаете, что сделает остальной свет?

Анна Францевна медленно, хищно улыбнулась.

— Они с радостью присоединятся к травле, — тихо, со знанием дела ответила она. — Чтобы отвести глаза от собственных грехов и показаться чище.

— Именно! — Я щелкнул пальцами. — Мы отдадим им козлов отпущения. Статья выйдет сочная: «Игрок и мот пожалел копейку для умирающих сирот!». А заодно мы вплетем туда Зарубина. Аккуратно. Напишем, что пока светские повесы прячут кошельки, боевые генералы приходят в сиротский дом, чтобы вышвырнуть детей на мороз ради галочки в казенном отчете!

— Генерал взбеленится… — прошептала попечительница. Но в ее голосе уже не было страха. Только холодный расчет.

— Зарубину придется оправдываться, — жестко припечатал я. — Мы свяжем ему руки общественным мнением. Любое его движение против нашего приюта будет расценено газетами как мелкая месть старого солдафона несчастным детям и бедной вдове.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как меняется ее лицо.

— Но это лишь первый акт. — Я перешел к финалу комбинации. — Грязь нужна для контраста. Когда город будет кипеть от возмущения, выйдет вторая статья. Журналист раскопает, что приют выжил. Потому что Анна Францевна, растоптанная клеветой, не сдалась и, несмотря на все, помогала и опекала приют в такое тяжелое для себя время. Вы станете святой на фоне новых скандалов и старый будет видеться уже в ином