Делец - Дмитрий Шимохин

Она была жива. И она хотела крови.

Я поймал эту секунду. Подался вперед, нависая над столом и перехватывая ее взгляд. Никакого больше надрыва. Только жесткая, мужская хватка.

— Мы — хитрецы, Анна Францевна, — произнес я, растягивая губы в безжалостной ухмылке. — Шпана. Уличная рвань и сироты. Но мы — ваши хитрецы. Мы отбились от генерала и удержали приют. Теперь пришла пора и вам напомнить, кто вы… Они забыли!

Она не отвела взгляда. Слушала, жадно ловя каждое слово.

— Хватит прятаться за портьерами. — Я чеканил фразы, вбивая их в ее сознание. — У нас есть стряпчий. Лучший в городе. И у нас есть план, как заставить этот гнилой свет подавиться своими лорнетами и начать восхищаться вами. Вашей силой!

За моей спиной Феофилактович издал звук, похожий на писк сдавленной мыши. Учитель окончательно сполз по спинке кресла.

Анна Францевна замерла. Ее грудь медленно, глубоко поднялась. Она взяла бокал с остатками бордо и выпила его до дна, залпом, не морщась — как гусар перед атакой. Хрусталь с резким, сухим стуком припечатался к дубовой столешнице.

Женщина сцепила тонкие пальцы в замок. От пьяной, сломленной истерички не осталось и следа. На меня смотрел абсолютно трезвый, жесткий и расчетливый игрок, готовый перевернуть стол и сжечь казино. Ее губы дрогнули, складываясь в холодную, почти змеиную полуулыбку.

— Выкладывай свой план, мой бесенок, — отчеканила она.

Глава 5

Глава 5

— Владимир Феофилактович. Папку.

Директор встрепенулся. Трясущимися руками он протянул пухлую кожаную папку.

Пробежавшись по документам, я нашел план — тот самый, который мы рассылали возможным меценатам.

Плотные листы, исписанные убористым почерком директора, легли на полированный дуб перед хозяйкой.

Анна Францевна скользнула мутным взглядом по строкам и брезгливо поморщилась. Для тайной советницы благотворительность всегда пахла дорогими французскими духами на собраниях, где велись неспешные разговоры о судьбах бедных сироток. Сухие пункты какого-то делового плана вызвали у нее аристократическую тоску.

— Сборы? — Она устало прикрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. — Арсений, после скандала с Мироном ни один приличный дом не даст нам ни копейки. Все двери закрыты.

— А нам плевать на приличные дома, — жестко припечатал я, ломая ее привычную картину мира. — Ваши сиятельные графы и князья отвернулись при первой же газетной сплетне. Зато купчина Прянишников — торгаш, мужик от сохи! — жертвует и рублем, и едой. Не побрезговал.

Я выдержал паузу, позволяя яду проникнуть в кровь.

— Вы позволите, чтобы какой-то лабазник из Гостиного двора оказался благороднее и смелее тайной советницы и всего вашего хваленого высшего света?

Сработало идеально. Бледные, землистые щеки попечительницы моментально залил гневный, лихорадочный румянец. Тонкие ноздри хищно раздулись. Удар по дворянской гордости пришелся в цель.

— Не бывать этому, — процедила она сквозь зубы, до побеления костяшек сжимая край кружевной скатерти.

— Вот именно. — Я уверенно ткнул пальцем в первый пункт на листе. — Приют больше не будет бездонной прорвой, сосущей деньги и ждущей подачек от светских снобов. Мы переходим на свой кошт.

Анна Францевна недоверчиво приподняла выщипанную бровь, но слушать стала жадно, подавшись вперед.

— Вот здесь — проект дачи. — Я постучал по бумаге. — На лето мы вывозим всех младших из Петербурга. Арендуем просторный дом или недорогую усадьбу где-нибудь в тихой губернии. Содержать там ораву обойдется в сущие гроши по сравнению со столичными ценами. Там свежий воздух, а значит, мы забываем про наш вечно переполненный лазарет, докторов и грабительские счета. Но главное — при доме будет земля. Мы заведем свой огород и скотину. Дети сами вырастят себе провизию на зиму. Естественно, под приглядом. Будут за собой ухаживать, кашу варить, портки стирать. Они больше не будут потерянными белоручками-нахлебниками.

Я перевел дыхание, не давая ей опомниться, и сразу перешел к следующему пункту:

— А старшие останутся в городе, в мастерских при приюте. Швейный цех у нас уже гудит, как растревоженный улей. Нашли заведующую, которая взялась за дело. Варвара обшивает всю ораву из старых запасов сукна, а скоро начнет кроить и на продажу, девочки помогают. Восстановили швейные машинки «Зингер», на них и шьют. Гальваника, слесарка… Мы будем делать деньги своими руками.

Я бросил короткий, приказной взгляд на директора:

— Владимир Феофилактович, подтвердите.

Учитель вздрогнул, словно его ударило током. Он торопливо водрузил на нос пенсне и, нервно промокая вспотевший лоб, зачастил:

— Т-так точно-с, Анна Францевна… План разобран по пунктам. Наш стряпчий, Марк Давидович, изволили весьма хвалить эту задумку… Содержание на даче будет стоить копейки, а мастерские должны дать первую прибыль-с…

Анна Францевна задумчиво коснулась губ кончиком пальца.

Но я видел по глазам: ей не хватало главного. Личного мотива.

Пора было забрасывать главный крючок.

Голос упал до интимного, вибрирующего полушепота. Дьявол-искуситель во плоти.

— А теперь подумайте, матушка, зачем все это нужно лично вам.

Она замерла. Я видел, как часто забилась жилка на ее бледной шее.

— Пройдет пять, от силы семь лет, — вбивал я слова прямо в ее подсознание. — Эти дети вырастут. И мы не вышвырнем их на улицу с тремя рублями казенных подъемных, как делают в других казенных богадельнях. Мы будем их вести дальше. Самых толковых за свой счет протолкнем в гимназии и институты. Крепких устроим в полицию. Хватких ссудим деньгами на открытие своей лавки. Через ваши оставшиеся связи посадим писарями в министерские канцелярии. Вы станете их покровительницей.

Я выдержал театральную паузу, позволяя картине развернуться перед ее внутренним взором.

— И все они будут помнить, кто дал им этот билет в жизнь. Кто вытащил их из грязи, кто помог выйти в люди. Вы получите свой собственный «закрытый клуб», Анна Францевна. Свою личную, преданную до гроба армию. Кому по службе помогли, кого в торговле поддержали — они все будут у вас в неоплатном долгу. У вас будут свои глаза, чуткие уши и верные руки в любом ведомстве этой империи. Вы станете могущественнее столичного губернатора.

Я заметил, как в ее мутных глазах вспыхнуло озарение, но следом мелькнуло сомнение. Аристократка-сноб, привыкшая к изящной, чистой благотворительности под звуки оркестра, все еще боролась внутри нее с этим прагматичным, почти купеческим, жестким планом.

— Думаете, так не принято в высшем свете? — Я без труда прочитал ее мысли и усмехнулся. — Черная работа, недостойная тайной советницы? Так