Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

А потом надо мной склонился Бурилом. Атаман рассмотрел меня с головы до ног и его лицо медленно растянулось в улыбке. Бурилом улыбался, широко и страшно, показывая зубы, как волк, который не умеет улыбаться, но очень старается.

— Живой, — сказал он, и это было не вопросом.

— Живой, — прохрипел я, садясь на доски. — Обе руки на месте, ноги целы. Контузило просто знатно под водой.

— Волк хотел тебя искать, — Бурилом качнул головой. — Я уже отходить скомандовал. Так что спасибо ему скажи, а не мне.

Волк стоял рядом и смотрел на меня так, будто хотел то ли обнять, то ли придушить.

— Ладно, хорош валяться, — прорычал он наконец. — Потом обниматься будем. Сваливать надо, пока нас тут стрелами не нашпиговали.

Я упёрся рукой в мокрые доски и поднялся. Голова поехала, мир качнулся, но я стиснул зубы и переждал.

— Парус поднимайте, — выдавил я.

Бурилом глянул на меня.

— Тебе бы лежать.

— Поднимайте. Ветер попутный. На вёслах мы до утра чапать будем, а на парусе через полчаса будем за излучиной, и хрен нас кто догонит.

Атаман задрал голову, оценивая ветер. Ивовые ветки на берегу клонились вниз по течению — ветер дул ровно в спину, от Городца, будто сам пожар гнал нас прочь.

— Волк, парус! — рявкнул Бурилом.

Волк и Бес вдвоём рванули фал. Мокрое полотно поползло вверх по мачте, расправилось, хлопнуло раз, другой — и поймало ветер. Парус выгнулся тугим пузом и «Плясун» дёрнулся, как лошадь, которой дали шпору. Вода зашипела под днищем, и лодка пошла, набирая ход с каждым ударом сердца.

Я подполз к потеси и навалился на неё. Дерево руля было мокрым и холодным, но знакомым, родным, как рукоять ножа, с которым не расстаёшься.

— Рыжий, — позвал я, обернувшись к другу и подмигнул ему. — Правый подбери, парус полощет.

— Угу, — Рыжий несмело улыбнулся, потом поднялся, шатаясь, добрёл до шкота и подтянул. Парус натянулся, перестал хлопать, и «Плясун» прибавил ещё, разрезая чёрную воду.

Ветер с реки выдувал остатки тепла. Нас всех колотило. Зубы выбивали барабанную дробь. Волк молча полез под кормовую банку, пошарил там и вытащил пузатую кожаную флягу. Зубами выдернул деревянную пробку, сделал два жадных глотка, от которых у него на глазах выступили слёзы, и сунул флягу мне.

— Пей. Иначе к утру хворобу какую схватишь, а нам Кормчий живым нужен.

Я приложился к горлышку. Внутрь полилась лютая брага. Она обожгла израненное горло, прокатилась по пищеводу и взорвалась в желудке раскалённым шаром. Я закашлялся, передавая флягу Рыжему. Пойло пошло по кругу. Даже Гнус хлебнул так, что зажмурился, и краска начала медленно возвращаться на его серые щёки. А потом Атаман убрал тряпку с его плеча и плеснул на рану. Гнус выматерился и зашипел.

И тут Бес не выдержал.

Бывший каторжник вскочил на среднюю банку, балансируя на качающейся палубе, приложил ладони рупором ко рту и заорал во всю глотку, перекрывая рёв пламени, глядя на мечущуюся по причалу стражу:

— ВЫКУСИТЕ, СУЧЬИ ПОТРОХА!!! ЗА СТЁПКУ ВАМ СТОРИЦЕЙ ВЕРНУЛ, ПАСКУДЫ! КНЯЗЮ ПЕРЕДАЙТЕ — БЕС НИЧЕГО НЕ ЗАБУДЕТ!!!

Волк хрипло заржал, дёрнув его за штанину.

— Сядь, орало! Услышали уже, до конца жизни помнить будут!

Бес рухнул обратно и уселся рядом со мной. Его колотило — то ли от ледяного ветра, то ли от того, что из него только что вырвалась ненависть, выжигавшая его изнутри.

Я, не отрывая рук от потеси, чуть подался к нему и негромко, чтобы за скрипом снастей услышал только он один, сказал:

— Ушёл твой брат, Бес.

Каторжник дёрнулся и вскинул на меня дикий, непонимающий взгляд.

— С миром ушёл, — твёрдо добавил я, глядя ему в глаза. — Я видел его там, под водой. Ты отомстил. Стёпка спокоен.

Бес замер. Его лицо, перемазанное сажей и жиром, вдруг как-то разом обмякло, потеряв свой вечный звериный оскал. Он судорожно сглотнул, резко отвернулся к борту и коротко кивнул. Больше он не произнёс ни слова, только натянул на плечи мокрую рогожу, низко опустив голову.

Я посмотрел за корму.

Порт у подножия крепости пылал. Три флагмана лежали на дне. Семнадцать судов поменьше догорали у развалившихся причалов. Всё, что князь копил, строил, снаряжал, всё, чем собирался давить и жечь — всё это превращалось в головешки и пепел, оседая на дно реки.

Мы сделали это. Шестеро мокрых, вонючих, перемазанных сажей мужиков на старой лохани только что сломали хребет княжьему флоту.

Я смотрел на огонь, слушал, как ветер гудит в тугом парусе, и чувствовал, как губы сами растягиваются в злой, победной улыбке.

Река теперь наша. А остальное — проблемы князя.

Глава 4

Расстелился белый морок над сырой водой,

Спрячет нас туман-угодник за своей спиной.

Зарево за кормой тускнело, расплываясь в рыжее пятно, а ветер тащил нас прочь от Городца, будто сам пожар дул нам в спину. Парус тянул, «Плясун» шёл ходко, и на душе было так хорошо, как давно не было.

Мы это сделали. Четверо вонючих, перемазанных сажей мужиков и двое артиллеристов на старой плоскодонке только что сломали хребет целому княжьему флоту.

Я сидел на потеси, привалившись спиной к рукояти, и чувствовал через дерево реку — течение, глубину, каждый поворот русла впереди. Дар после того, что случилось под водой, работал так ярко, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Тело ломило от холода и усталости, в левом плече ныло, в груди при глубоком вздохе что-то хрипело, но это всё было мелочью, платой за дело, которое стоило любой платы.

Волк сидел на носу и крутил в пальцах нож. Не от нервов, а по привычке, как другие крутят соломинку. Бес лежал на банке, закинув руки за голову, и смотрел в небо с выражением человека, которому сегодня можно всё. Рыжий дремал, привалившись к борту, подтянув распухшую руку к груди. Гнус сидел под мачтой и скалился, довольный, как кот, укравший рыбу. Царапина на плече покрылась коркой, и он уже не берёг руку, а размахивал ей, как ни в чём не бывало.

— Ну? — Гнус обвёл всех взглядом и расплылся в такой ухмылке, что угольная маска на лице пошла трещинами. — Кто-нибудь скажет, или мне одному радоваться? Мы только что весь княжий флот спалили к лешему! Весь, мужики! До последней доски!

— Заткнись, Гнус, — лениво бросил Волк, не поднимая глаз от ножа, но и у него уголки рта ползли вверх. — Радоваться будем, когда уйдем.

— Нет,