Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

Волк привалился к борту и негромко, так, чтобы слышал только Бурилом, сказал:

— Атаман. Я много лет на реке. Через пороги ходил, через завалы и камни. Но чтобы вслепую, по коряжнику, где щуке не развернуться… Такого не видел. И не увижу.

Бурилом глянул, ухмыльнулся уголком рта, и отвернулся вглядываясь в туман.

— Чернобог к нам милостив, Волк, потому что платим вовремя.

Я сидел на потеси, привалившись к рукояти, и смотрел вперёд, туда, где за стеной тумана лежала дорога домой. Парус тянул, и «Плясун» нёс нас по чистой воде, оставляя позади запань, коряжник и перевёрнутые долблёнки.

Дорога в Гнездо была открыта.

Глава 5

Туман сдался на рассвете. Солнце продавило белую пелену, разорвало её в клочья, и река вспыхнула под нами расплавленным золотом от берега до берега. Она была слепящая, праздничная, будто сама вода радовалась тому, что мы живы.

«Плясун» шёл под полным парусом, ветер дул в спину ровно и лодка летела, едва касаясь воды. Я сидел на потеси, щурясь от солнца, и впервые за эту бесконечную ночь позволил себе не вслушиваться в Дар, ловя всплески вёсел в воде. Просто дышать, чувствовать тёплый ветер на лице и слушать, как хлопает парус.

Мы шли от самой зари, и за это время река трижды пыталась нас сожрать. Сначала — запань и долблёнки в коряжнике. Потом, за излучиной, мы нарвались на конный разъезд, тащившийся вдоль берега. Бурилом первым заметил блеск шлема на обрыве и прошипел «К берегу!». Мы влетели под нависающие ивы и затаились, пока четвёрка верховых проехала в тридцати шагах, переговариваясь и поглядывая на воду. Парус лежал, мужики вжались в палубу, и только Волк сидел с самострелом на изготовке, выцеливая переднего всадника сквозь ветки. Проехали. Не заметили.

А ещё ниже по течению стояли рыбацкие лодки у переката с мужиками, которые вроде бы ловили рыбу, но уж слишком пристально поглядывали вверх по реке. Может, рыбаки, а может и княжьи глаза, посаженные перекрыть протоки. Проверять мы не стали. Я увёл «Плясуна» в боковой рукав, обошёл перекат по мелководью и вышел обратно на чистое русло ниже.

Теперь всё это осталось за кормой. Впереди река лежала пустая, солнце грело, чайки орали над водой, и мужиков наконец отпустило.

Первым заржал Бурилом. Сначала негромко, а потом раскатисто, запрокинув голову.

— Ты чего, Атаман? — Гнус вытаращился на него.

— Рожи… — выдавил Бурилом, утирая глаза. — Рожи у этих, на заставе… Когда долблёнки в кашу пошли… Стоят, рты раззявили, а мы в тумане, как водяные, — были и нету!

Волк оскалился, стирая ладонью сажу с лица. Сажа размазалась, и теперь он стал похож на полосатого барсука.

— А стрелок на долблёнке, помнишь? — Волк хмыкнул. — Лук натянул, целится, всё честь по чести, а я ему болтом в плечо — хлоп. Лежи, родимый, дрыхни.

— Рыжий, а ты видел, как они на корни налетели? — Гнус хлопнул себя по коленям. — Хрясь — и пополам! А задние прямо в передних! Как слепые кутята в плетень!

— Видел, — Рыжий усмехнулся, придерживая руку. — Я в тот миг думал — всё, и нам конец. Ярик глаза закрыл и ведёт, будто по дну ходил сто раз. Душа в пятки ушла и там засела.

— А у меня не в пятки, — буркнул Гнус. — У меня душа вообще из тела вылетела и рядом плыла. Но я ж молчал! Ни слова, ни писка!

— Ты молчал? — Бес приоткрыл один глаз. — Гнус, ты свистнул так, что я на другом конце лодки подскочил. «Тут воробью по колено», помнишь?

— Это я для бодрости! Чтоб дух поднять!

— Ну да. Подняло. Особенно когда Кормчий тебе рот заткнул.

Мужики все разом заржали. Даже Рыжий, который обычно молчал, как колода. Хриплый смех, пропитанный копотью и усталостью, катился над рекой и это был лучший звук, который я слышал за всё время в этом мире.

Бес сидел на банке, привалившись к мачте, и молчал, но на его перемазанном лице блуждала улыбка человека, который наконец сделал то, ради чего жил последние годы. Он не шутил, не хвастал — просто смотрел на воду и улыбался. Я знал, что он думает о Стёпке.

Бурилом поднялся, шагнул на корму и опустил ладонь мне на плечо.

— Мы ему хребет сломали, Кормчий, — сказал Атаман, глядя на золотую воду. — Пока Изяслав новый флот срубит месяцы уйдут. А без кораблей он голый. Соседи его живьём обглодают. Мы себе год воли купили, а то и поболе.

— Может, и поболе, — кивнул я.

— А знаешь, что самое сладкое? — Бурилом прищурился. — Он даже не ведает, кто его так обкорнал. Четверо голых чертей приплыли из ниоткуда, спалили всё дотла и ушли в туман. Ни стяга, ни имени. Для него мы — нечисть. Навь речная.

— Чёрные черти, — подал голос Гнус с носа. — Я ж говорил — доброе прозвище! Пусть внуки их внуков нас так поминают!

— Доживи сперва до каши, — хмыкнул Волк.

— До каши! — Гнус аж подскочил. — Волк, мы только что княжий флот на дно пустили, а ты про кашу⁈ Тут деяние великое свершилось!

— Великое деяние у меня в брюхе, — Волк похлопал себя по животу. — Со вчерашней зари крошки во рту не было. Герои, матушка Макошь, а брюхо пустое.

Я улыбнулся, глядя вперёд. Река несла нас домой, парус тянул, чайки кричали над мачтой, и «Плясун» шёл ходко, будто сам торопился к родному причалу.

* * *

Обратно мы шли без остановок, стараясь успеть до того как на реке суета начнется, а она обязательно начнется.

Но успели.

Я почуял Гнездо раньше, чем увидел. Скалы сжимали русло, вода закручивалась в узком горле, и за ним открывался широкий тихий плёс, укрытый от чужих глаз каменными стенами. Дом.

— Горлышко впереди, — сказал я. — Полверсты.

Бурилом кивнул и поднялся на носу, вглядываясь в берега. Скалы росли по обоим бортам, сжимая реку в узкую горловину, по которой едва протиснулся бы один ушкуй. На правом утёсе, среди сосен, торчала дозорная вышка — бревенчатый помост с навесом, а на помосте маячила фигура.

Дозорный увидел парус. Я заметил, как он дёрнулся, вскочил и приложил ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в приближающуюся лодку. Косой парус на реке был только один, но дозорный не торопился радоваться. Он потянулся к билу и ударил.

Бам. Бам. Бам.

Тревожный ритм зазвучал над рекой. «Неизвестный парус, готовься». Правильно. На его месте я бы тоже сначала поднял тревогу, а потом разбирался. Если бы он увидел