Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

— Нет, — сказала она. — Вот это вот — нет.

Гнус расплылся в ухмылке, от которой угольная корка на его физиономии пошла трещинами, и шагнул к ней, раскинув чёрные руки для объятий.

— Дарья-матушка! Мы княжий флот сожгли! Весь, до последней щепки! Обними героя!

— Стой, где стоишь! — Дарья выставила вперёд ладонь, но губы у неё уже подрагивали от смеха, который она давила изо всех сил. — Не подходи, ирод! Ты мне своими грабками всю стирку в тряпку обратишь!

— Дарья, я ж подвиг совершил! Мне рушничок полагается! По обычаю!

— По обычаю полагается тем, кто с реки пришёл, а не тем, кто из преисподней вылез! — она отступила на шаг, но Гнус наступал, ухмыляясь и шевеля чёрными пальцами. — Гнус, я тебя половником огрею! Не тронь лён!

— Один рушничок! Один! Уголок! Краешком утрусь и отдам!

— Краешком он утрётся! Да ты краешком весь рушник в половую тряпку превратишь! Я их выбеливала, выкатывала, три дня сушила — а ты лапой⁈ Знаешь, сколько этот лён стоит, чучело ты закопчённое⁈

Гнус остановился, картинно вздохнул и повернулся к толпе, разведя руками.

— Видали? Мужик с войны пришёл, флот сжёг, чуть не помер — а ему рушника жалко! Вот она, бабья благодарность!

Толпа захохотала. Дарья тоже не выдержала — фыркнула, тряхнула головой и махнула рукой в сторону бани.

— Марш мыться, бесы полосатые. Все шестеро. Пока не отскребётесь — даже мимо поварни не ходите, а рушники чистые в мыльне на лавке лежат, я с утра положила. Знала ведь, что явитесь грязнее некуда.

Она повернулась и пошла к поварне, прижимая спасённый лён к груди, но уже через пять шагов обернулась и добавила, тише, теплее:

— С возвращением, оглоеды. Уха на пиру будет такая, что закачаетесь. Заслужили.

Гнус победно задрал подбородок.

— Слыхали? Это потому что я герой!

— Это потому что ты бестолочь и тебя жалко, — бросила Дарья через плечо, не оборачиваясь.

Зоя стояла чуть поодаль. Тихая, в простом льняном платье, и руки прятала в складках ткани, чтобы не видно было, как дрожат пальцы. Глаза на мокром месте, но она не плакала — держалась, закусив губу, и смотрела на меня так, будто боялась моргнуть и обнаружить, что я привиделся.

Я остановился перед ней. Чёрный, вонючий, ободранный.

— Обещал — вернулся, — сказал я, улыбаясь.

Она кивнула и отвернулась, потому что губа задрожала, но я успел увидеть, как уголки рта дрогнули вверх превращаясь в улыбку, которую она прятала от всего Гнезда, но не сумела спрятать от меня.

— Иди мойся, Кормчий, — сказала она, не оборачиваясь. — Я на пиру место оставлю.

Я пошёл к мыльне, и на лице у меня была такая дурацкая улыбка, что даже Волк, шагавший рядом, покосился и хмыкнул, но ничего не сказал.

* * *

Гнездо гуляло.

Длинные столы стояли прямо на берегу, сколоченные из досок, уложенных на козлы. Дарья расстаралась — горшки с кашей, жареная рыба, караваи хлеба, мочёная брусника в мисках, жбаны с брагой и горячий сбитень в глиняных кувшинах. Всё Гнездо набилось за столы, и даже дозорные сменились, чтобы не пропустить праздник.

Гнус сидел во главе стола, отмытый до розовой кожи, в чистой рубахе, и травил байки, от которых мужики падали со скамей. С каждой кружкой браги его подвиги росли, как тесто на дрожжах. Сначала он «лично поджёг ушкуй под градом стрел», потом «голыми руками утопил троих гридней», а к третьей кружке уже «нырнул под водой от Городца до самого Гнезда, толкая перед собой горящий бочонок».

— … а стрелы летят, а я плыву! — заливался он, размахивая куриной ногой. — И вот такенная рыбина из-под меня — шарах! Я думал — всё, сом утащит! А она мимо! Видать, от моей рожи шарахнулась!

— От твоей рожи и Чернобог шарахнется, — хмыкнул Волк, прихлёбывая сбитень.

— Во! — Гнус ткнул в него куриной ногой. — Точно! Поэтому и выжил!

Рыжий сидел рядом, молчаливый, с перевязанной рукой, и жевал хлеб, макая его в мясную похлёбку. Изредка он усмехался на очередную Гнусову байку, но в разговор не лез. Бес сидел с краю, пил мало, ел жадно и молча. К нему подсел Дубина, молча налил ему браги, молча чокнулся. Бес посмотрел на него, кивнул и выпил. Ни слова не было сказано, но рукопожатие после было крепким. За таким жестом уважения стоит больше, чем за любой речью.

Волк напился первым. Не в дрова, а просто размяк, привалился к столбу и задремал с кружкой в руке, тихо посапывая. Лицо у него во сне стало спокойным, и было странно видеть это выражение на физиономии человека, который несколько часов назад стрелял из самострела в тумане и орал на Атамана.

Вскоре я сидел на перевёрнутой лодке в стороне от общего гула, с кружкой горячего сбитня в руках, и смотрел на причал.

«Навь» стояла у дальних мостков. Трёхмачтовый речной зверь. Ни на что не похожий, невиданный, пугающий. Мой чертёж, ожививший руками Щукаря.

Я сидел и смотрел на неё, и в голове уже сами собой начинали складываться расчёты — площадь парусов, длина галсов, угол атаки крыла при боковом ветре. Голова отдыхать не умела. Даже сейчас, после всего, она уже работала, грызя задачи, как мышь грызёт зерно.

Бурилом подошёл и, с кряхтеньем сел рядом. Так садится человек, который не спал двое суток и держится на одном упрямстве. В руке у него была кружка, но он к ней не прикладывался — просто держал, грея ладони.

Мы сидели молча, глядя на «Навь». За спиной шумел пир, Гнус заливался соловьём, кто-то затянул песню, и брага лилась рекой. А мы сидели и смотрели на корабль, который должен унести нас туда, откуда обычно не возвращаются.

— Умные люди дважды удачу за хвост не дёргают, Кормчий, — сказал Бурилом, не отрывая глаз от «Нави». — Князь сейчас без зубов, без когтей. Пока он новые отращивает — нам надо сделать своё дело и уйти далеко.

— Прорва, — сказал я.

— Прорва, — кивнул Бурилом. — Золото южных купцов. Гибельное место, откуда никто не возвращался. Но у нас теперь есть «Навь», есть громовая смесь, самострелы и есть Кормчий, который видит дно.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Пора на Прорву идти, Малёк. Пока удача не отвернулась.

Я отхлебнул сбитень и посмотрел на «Навь». Трёхмачтовый зверь покачивался на тихой воде, поскрипывая свежим деревом, и его чёрный силуэт на фоне закатного неба казался живым,