Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

— Не отвернётся, — сказал я. — Удача любит смелых.

Бурилом хмыкнул, поднял кружку и отпил.

За нашими спинами Гнездо гуляло, а впереди, за горлышком, за тихим плёсом и дальними излучинами, ждала Чёртова Прорва.

Глава 6

Гнездо деловито шумело. Похмелье от вчерашнего пира ещё бродило в головах, но мужики уже таскали к причалу мешки, катили бочки и ругались на каждом шагу, потому что сборы в поход — это всегда ругань, иначе не бывает.

На Прорву шли тридцать рож. Бурилом отобирал лично. Каждого оглядел, взвесил взглядом, и тем, кого отсеял, объяснять не стал. Кто понял — смолчал, кто не понял — тоже смолчал, потому что с Атаманом не спорят.

Десяток Волка шёл в полном составе, потому что они главная дружина. Те, кто на абордаже идёт первым и рубится, пока остальные подтягиваются. Лыко, Сивый, Брага, Рубец с его кривым носом и вечным прищуром, и ещё шестеро крепких лбов, каждый из которых с топором управлялся ловчее, чем женщина с веретеном.

Из чёрной кости Атаман взял Клеща, Бугая и ещё с десяток мужиков покрепче — гребцов, палубных, тех, кто и канат выберет, и в драке не сробеет. Щукарь шёл тоже — старик вцепился в свою «Навь», как мать в первенца, и отпускать корабль без себя отказался наотрез, обложив Бурилома такой бранью, что Атаман только крякнул и махнул рукой.

Ну и мы — Бес, Гнус, Рыжий и я. Чёрные черти. Городецкие поджигатели. Прозвище прилипло и ходило по Гнезду, обрастая байками, как днище ракушками, и Гнус был от этого счастлив до поросячьего визга.

У длинных столов перед кузней Микула раскладывал своё добро. Кузнец не спал, судя по роже, уже третьи сутки. Глаза у него были красные, борода всклокочена, но на столах лежало то, ради чего стоило не спать и дольше.

Пятнадцать самострелов были уложены в ряд. Не чета первым, которые Микула ладил в спешке. Эти кузнец делал не торопясь, со злостью мастера, которому наконец дали время довести дело до ума. Стальные дуги тускло отсвечивали на солнце. Ложа из ясеня сидели в руке как влитые, а замки ходили мягко. Рядом с самострелами лежали связки болтов. Короткие жала с гранёными наконечниками, каждый из которых на тридцати шагах прошивал кольчужное плетение.

Волк подошёл к столу, взял самострел, повертел, вскинул к плечу и прицелился в сосну на другом конце берега.

— Добрая работа, Микула, — сказал он, опуская оружие. — Замок не сравнить с прежними. Те тоже хороши, но этот вообще как по маслу идёт.

— А то, — буркнул кузнец, почёсывая обожжённое предплечье. — Я что, зря три седмицы горбатился? Те, первые, делались на коленке, сам знаешь. Да и то послужили нам верой и правдой. Шкуры спасли. Эти по сотне выстрелов выдержат, не заикнутся.

На расстеленных рогожах рядом лежали трофейные кольчуги и шлемы, снятые с утопших княжьих гридней. Их Микула переклепал и подогнал. Штурмовики Волка толклись вокруг, примеряя броню, подтягивая ремни, позвякивая железом. Лыко влез в кольчугу, покрутил плечами, попрыгал — кольца отозвались мерным звоном.

— Сидит, — оскалился он щербатым ртом. — Как на меня плели.

— Плели для княжьего дружинника, — хмыкнул Рубец, затягивая ремень шлема. — А носит ушкуйник с Гнезда. Занятно судьба распоряжается.

— Судьба — она баба справедливая, — Лыко хлопнул себя по кольчужной груди. — Кому железо, кому дно речное. А нам, Рубец, на юг идти, бусурманское золотишко щупать, да степняков гонять. Надеюсь, попадутся они нам, суки. Тут броня в самый раз придётся.

Сивый и Брага молча проверяли самострелы — натягивали, спускали, снова натягивали, притираясь к новому оружию. Остальные бойцы Волка разбирали топоры, ножи, которые заточил и поправил кузнец вместе с подмастерьем.

Гнездо собиралось в поход.

Я стоял у борта «Нави», проверяя крепление шверца, когда за спиной раздался голос Бурилома.

— Кормчий. Подойди-ка.

Я обернулся. Атаман стоял на берегу, а за ним полукругом выстроился десяток Волка и ещё дюжина мужиков из чёрной кости. Лыко переминался с ноги на ногу, пряча ухмылку в бороде, Рубец щурился своим вечным прищуром, а Сивый с Брагой стояли плечо к плечу и скалились так широко, что даже Клещ с Бугаем, обычно державшиеся в стороне, подтянулись ближе, чтобы не пропустить.

Я спрыгнул на песок и подошёл.

— Чего собрались?

Бурилом поднял со стола свёрток в чистой рогоже. Рядом на расстеленной тряпице лежала трофейная кольчуга — одна из тех, что Микула перебирал для дружины.

— Это от ватаги, Кормчий, — сказал Бурилом. Голос его звучал непривычно, без обычного командирского рыка, каким он гонял мужиков на погрузке. — От всех, кто здесь стоит, и от тех, кто сейчас у причала мешки ворочает. Ты своё дело кровью доказал, и не единожды. Теперь ты не просто умная голова при ватаге и не просто Кормчий. Ты брат.

Он протянул мне свёрток, и я развернул рогожу, чувствуя под пальцами что-то увесистое и твёрдое. На солнце блеснуло лезвие боевого топора.

Он был небольшой, с узким хищным лезвием на длинном топорище из ясеня. По тому, как дерево было ошкурено и выглажено, как вогнана и расклинена проушина, я сразу понял, Дубина ладил эту рукоять не на продажу и не на скорую руку, а со всем тщанием, на какое был способен.

Я перехватил топорище, качнул, крутанул кистью. Лезвие описало короткую дугу. Оружие вышло послушное, с балансировкой, смещённой к руке, так что топор не тянул вперёд, а слушался запястья. Хорошее, точное оружие для одной руки, которым можно и в тесноте абордажа отмахнуться, и метнуть на десяток шагов, если припрёт.

Вещь легла в руку так, будто там и родилась.

— Доброе железо, — сказал я, и это не было дежурной благодарностью, потому что я правда ощущал тяжесть этого подарка. Не ту, что в руке, а ту, что за ним стояла. Мужики решили, что тощий пацан — свой, заслужил. Такое на реке стоило дороже золота.

Бурилом кивнул на кольчугу.

— Примерь. Микула по меркам подгонит на скорую руку.

Я посмотрел на плетёное железо, лежащее на тряпице. Хорошая кольчуга, крепкая. Да только она на широкого мужика сделана, с длинным подолом ниже колена. Микула почистил её и переклепал побитые звенья, но подгонять под мою тощую фигуру не стал, да и времени на это не было. И слава богам, что не было.

Я взял кольчугу за ворот, взвесил на руке, чувствуя, как оттягивает запястье доброе, но чужое железо, и аккуратно положил обратно на тряпицу.

Мужики напряглись. Лыко перестал ухмыляться, Рубец сузил