Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

раз был не нужен. Ей теперь хотелось. Все становилось мягким и теплым, даже пьяные вопли семейных из соседних комнат не так угнетали. Пила она стараясь не прерываться, чтобы отключиться гарантированно, пока сознание не уплыло в темную комнату с телевизором – там на нее начинали валиться картинки из чужих жизней: что было и что будет. И многие она видеть не хотела и не могла: становилось страшно. Туда, где она видела отца, Нина тоже боялась возвращаться, да и не знала как.

Проснувшись однажды, увидела рядом несвежего спящего одногруппника, потом глянула вниз, отрешенно отметила, мол, интересные дела, и в тот же день сходила в женскую консультацию, где пыталась спрятать трясущиеся руки. Объяснила как могла: ничего ж не помнила. Пытаясь не выказать презрения, врачиха в возрасте направила на анализы, прикрикнула про презервативы и трезвость, дала пару таблеток за небогатую наличность в вытертом Нинином кошельке и попросила освободить помещение.

Недельки через две та же врачиха сообщила ей, что детей Нина иметь не может и никогда не сможет, так что «раздолье тебе в общаге». Вместо грусти пришло странное согласие с логикой природы: ну да, мне это зачем и куда?.. Хотя росток грусти, который с годами оформится в выедающую изнутри по ночам тоску, пустил корешок.

Гостиница – бетон снаружи и стекляшка с деревом внутри, один из провинциальных памятников советскому брутализму – принимала в основном командировочных. Иногда захаживали молчаливые парочки – после этих в номерах оставался стойкий запах того несвежего одногруппника, дорогие бутылки и много разных пятен в самых неожиданных местах. Нине работа, на удивление, нравилась: из развалов и бардака она словно вытачивала заново строгие и торжественные комнаты, туго заправляя одеяла и до последнего оттирая зеркала в залитых тусклым светом санузлах. Бывали и деньги сверх зарплаты: кому-то из постоянных хотелось особой чистоты.

О том, что в гостиницу приезжает Прима, Нине сообщила та же подружка, что ее сюда устроила, торопливо затягиваясь сигаретой и едва не визжа от восторга.

– Сама, Нин! Сама приезжает! У нее концерты в городе, а в «Чайке» отопление прорвало!

В «Чайку» обычно селили контингент чуть породистее командировочных инженеров, и вот теперь главную певицу региона принять не могли, вместо промерзшего насквозь величественного здания напротив дворца культуры отправили сюда.

– Автограф! Ее же на десятый поселят, точно! После концерта, в нашу смену, я узнавала! Я с Виталиком с кухни договорилась – если будет чего заказывать, то мы потащим!

Нина к музыке была в общем равнодушна, но звездность постоялицы шибала наотмашь, такое не вписывалось в повседневную жизнь с продавленной сеткой общажной кровати. Женщина с хриплым голосом и рыжими волосами должна была быть на голубом экране, а они тут, и эти два мира пересечься никак не могли. Поддакнула довольной подруге и решила, что надо открахмалить передник еще раз.

В вечернюю смену она пришла слегка напряженная и тем себя удивившая. У гостиницы столпился народ и стоял у крыльца неестественно-красный в сибирской ночи «Икарус». Пробилась через толпу, показала паспорт очень крупным незнакомым мужчинам, которые теперь отчего-то стояли у стойки регистрации вместо дежурной. По плану они должны были со Светкой работать как работали, пока их не свистнет Виталик с кухни: тому Светка крепко нравилась – и у них все уже было, но как только девушка узнала, что есть шанс увидеть живую знаменитость, то сделала несвойственную для себя, в общем-то, вещь – сказала Виталику, что, если хочет продолжения, пусть организует.

Он позвонил прямо в триста пятый, где они как раз заканчивали мыть полы, и велел махом бежать на кухню за тележкой. Кое-как побросали принадлежности к горничной по этажу и побежали. Тележка с едой слепила великолепием, ни одна из девушек такого раньше не видела. Часть посуды и провианта по распоряжению организаторов концерта подвезли из опустевшей «Чайки» – блестящую круглую крышку с чем-то горячим под ней, серебро, две бутылки водки и бутылку вина. Аккуратно повезли к лифту, на пороге запнулись и лязгнули колесами (Светка побелела и прошипела матерное), но оказались наконец на этаже.

Охранник на входе провел по бокам обеих руками и махнул, мол, проходите. Светка выдала нервный стук и фальцетом крикнула «Ужин!» перед тем, как открыть дверь.

Номер утопал в цветах. Они стояли везде: на подоконнике, в прихожей, в ванной, у кровати.

Прима уже, очевидно, выпила и теперь курила, глядя в открытое морозное окно.

– Ну вот и пожрать приехало, – чуть заплетающимся языком пробасила певица и довольно точным для своего состояния движением свинтила пробку с винной бутылки. – Будете, девочки?

– Нет, что вы, – резко замотала головой Светка, – а вот нам бы автограф…

Прима поморщилась:

– Давай, чего там у тебя… – размашисто подписалась на глянцевом плакате. – Все? Так, а ты, голубушка, тоже из трезвенников? Посиди-ка со мной. – Взгляд упал на Нину, и барская воля дала неожиданный виток.

Светка попыталась было щебетнуть:

– Что вы, нам нельзя, мы пойдем… – Но была остановлена тяжелым взглядом резко протрезвевшей звезды и ее же рыком:

– Вот ты и иди. Писульку получила?

Нина посмотрела на Светку затравленно, но та уже пятилась к двери, пожимая плечами. Когда дверь за ней закрылась, Прима перевернула второй стакан, тяжелый, непривычно низкий и широкий, и начала лить туда вино.

– Сядь, я ж вижу, ручки трясутся. Сядь, не зли меня.

Потом усмехнулась, приобняла Нину и заговорщицки подмигнула:

– Ну когда ты еще в такой компании выпьешь?

«А и впрямь», – подумала Нина и глотнула вина.

Это была странная ночь. Женщина с рыжими волосами рассказывала истории, которых в обыденной жизни быть не могло, а Нина, спустя годы все еще слабая к спирту, то улавливала их суть, то, закрыв глаза, вглядывалась жадно в рябивший телевизор. Она все больше помалкивала, лишь кивала и глупо хихикала, пробуя сигарету и кашляя в холодную январскую ночь. Очень хотелось спросить певицу про то немногое, что она про нее знала, – например про молодого мужа-болгарина, которому та дала вольную не так давно. Мол, отчего и почему, пара ведь была такая красивая. Но стеснялась поначалу, а спустя несколько минут сама все увидела, в телевизоре, – да увидела в таких деталях, что по щекам разлился горячий румянец.

– Маленький ведь?! – изумленно пробормотала она и отхлебнула еще.

Прима замолкла, глядя на странноватую девчушку в белом фартуке, словно находившуюся в трансе.

– Ты чего это?

Нина беззаботно махнула рукой, ей стало беспричинно весело. Она еще пару раз ныряла в темную комнату, оборудованную на задворках сознания, но краски и звуки мешались – и запомнить что-либо не