Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

Она устроилась туда уборщицей. Директор не обратил внимания на новое лицо, в учительской по учительской привычке скривили рты, но завхоз ведро со шваброй выдал – и даже выделили каморку в пристрое для отдыха. Некоторым, конечно, казалось, что от уборщицы попахивает порой с самого утра, но за эти деньги никого лучше найти было нельзя, а поведение ее характеризовалось всеми как исключительно положительное. Утро в школе Нина, к слову, любила – пусть даже хмурые детские лица становились еще злее, когда она заставляла их совать носки сапогов в грязную воду корыта и начисто – насколько это было возможно – вытирать их о серо-коричневую тряпку. Теплая волна окатывала ее по мере наполнения здания маленькими людьми, и даже конфликты их были простыми, понятными и на виду.

«Если что» произошло через полгода ее пребывания в школе. Экскурсий детям местных образовательных учреждений давно никто не устраивал: не было ни транспорта, ни подходящей культурной программы. Но тут директор расстарался и договорился с местным бумажным комбинатом о потрепанном автобусе с водителем. За какой-то строительный пустяк договорился. И теперь единственный выпускной класс съездит-таки на балет в соседний город, за сорок километров.

Автобус подъехал к школе, скрипя колодками и кренясь на поворотах, шумно вздохнул, встал у залитой солнцем стены и заглох. В путь им предстояло отправиться на следующий день – шофер спрыгнул с водительского кресла, хлопнул дверцей, забыл повозить в ней ключом и ушел отсыпаться.

Нина домывала второй этаж и размышляла о том, что, кажется, одна из учительниц началки что-то унюхала «из утреннего»: больно подозрительно та сузила глаза и поджала губы. Нина огорчалась каждый раз, стыдясь этого невидимого клейма, но пересилить себя не могла, хотя бок болел иногда совершенно нестерпимо. Выглянула в окно, подставляя лицо под весеннее солнце, прикрыла глаза – и согнулась от дурноты и боли.

Колесо отрывалось от пазика почти сразу после железнодорожного переезда на границе города. Шофер успевал разогнаться до шестидесяти, а потом еще секунду успевал подивиться тому, как чернеющий на залитой солнечным светом дороге кругляш скачет перед квадратной мордой пазика. На третьем ряду сидений двое мальчишек делились друг с другом безумно дорогой пачкой чипсов, а их одноклассница доставала из кармана позаимствованную у матери помаду «руби роуз»: мало ли кого в том театре встретишь. Эти трое умирали первыми, при первом кувырке автобуса они, не пристегнутые, – не было у тех автобусов ремней и быть не могло – ломали шеи, и это избавляло их от участи, которая ждала остальных, – тут Нина застонала вслух. Бензин лился, и вокруг кричали, все загорелось очень быстро, но картинка не заканчивалась, и они продолжали кричать – хотя раньше она всегда видела все без звука.

Доковыляв до выхода из школы, она снова встала передохнуть на крыльце и снова подставила лицо солнцу. Думать она не собиралась: перед глазами стояла лежавшая неестественно Наташа и белые пальцы четырехлетней Сони на тушке маленького плюшевого кролика.

Она была почти спокойна, когда вернулась в общагу, заварила себе чаю, прибралась немного и легла спать. И она была абсолютно спокойна, когда в четыре часа утра проснулась, оделась и пошла обратно – в ту самую каморку при школе, которую ей выделили для отдыха. Там, помимо продавленного кресла, размещались забрызганная краской стремянка, какие-то провода, давно уже издохшая аудиоаппаратура для актового зала и банка керосина.

Взяв банку, Нина достала шкалик и для храбрости – тут нервы слегка сдали – опустошила его. Жидкость обожгла противным знакомым привкусом, но – странное дело – телевизор не включился. Словно кто-то ждал, что она сделает дальше.

Она положила банку с керосином в безразмерный карман синего рабочего халата, взяла спички и прошла на задний двор школы, где, не освещенный пока взбирающимся наверх солнцем, стоял бежевый пазик. Кругляшки фар равнодушно – как глаза паука – смотрели на нее, медленно подходившую к автобусу. Она поняла, что понятия не имеет, как действовать дальше, но вспомнила давешнего шофера – и подошла к двери водителя. Та открылась легко, хотя лезть на высоту водительского кресла Нине было страшновато. В салоне пахло пылью и бензином. Она достала банку и, сорвав эластичную крышку, начала поливать протертый плед, который здесь, как и на тысячах других автобусов, покрывал моторный отсек. Затем она извернулась и плеснула в салон – пришлось даже привстать на водительском кресле, чтобы дорожка пахучей жидкости не прерывалась. Капли с донышка Нина вылила на водительское кресло уже после того, как спрыгнула на землю. Аккуратно поставила банку на землю и с третьего раза (спички гасли в полете) попала в темные керосиновые пятна внутри. И успела отшатнуться.

Она не подозревала, конечно, что схватится все и сразу. Автобус начал странно реветь, а языки пламени заскакали по обивке сидений, по окнам и по бежевым бортам уже через несколько секунд. Повалил из щелей черный дым, а потом лопнуло одно из окон. Нина стояла в стороне и чувствовала, как кружится голова, а еще чувствовала абсолютное, никогда раньше не испытанное спокойствие. И в уголке сознания даже поселилась мысль: а может быть, и не поймают, если сейчас уйду?..

Поймали быстро – она так и не забрала оставленную на асфальте рядом с автобусом банку.

Ну что ж, думала Нина, сидя в уазике и глядя на перекошенные лица школьных начальников, стоявших снаружи, ну, значит, так вот. И заснула на жесткой лавке обезьянника, пустовавшего в этот весенний вторник. Она даже обрадовалась, когда ее направили на освидетельствование после первого рассказа о том, почему она уничтожила собственность завода. Может быть, ей там и правда чем-то помогут, может быть, будет даже с кем поговорить…

Только сначала надо было понять, почему так тоскливо тянуло внутри при взгляде на семейную фотографию хорошего доктора, который с ней беседовал и улыбался ей. А для этого надо было устроить безобразие в последний раз и добраться до треклятого медицинского шкафа…

* * *

– Артемка ваш как? – Нина собиралась уходить и все не решалась, не понимала, когда будет вежливо, а когда не очень.

– Жив-здоров. Баскетбол, сплошной баскетбол. И девчонки. – Иртеньев ухмыльнулся, потом посерьезнел и добавил: – Если б не ты…

Нина замахала руками:

– Что вы, что вы… – Она то и дело перескакивала с ним на «вы». – Неудобно так было. Устроила кавардак, будто и впрямь алкоголичка какая… Ну то есть я, конечно… – Она