Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

– От переутомления, – вынес вердикт отец, когда они все пришли в себя.

– Одиннадцатый класс все-таки, – подтвердила мама.

– Сраный ЕГЭ, – припечатала Баблюда, отудивлявшись и наохавшись после рассказа о том, как еще полчаса назад она была, кажется, мертвой, и ее абсолютно белая рука лежала вдоль плинтуса, и голова была свернута в сторону, и рядом была небольшая лужица крови, а еще по ней, возможно, бегал таракан.

пятен нет

Макс жевал, улыбался, ловил на себе тревожные взгляды нервно смеющихся родителей, которые – он точно это знал – на днях потащат его к психиатру, и, скорее всего, от бесполезной Маши его переведут к другому, более жесткому специалисту.

пятен нет и сквозняка нет

– Ну тут, в общем, надо будет к тому неврологу, которого Наташка советовала, – тихо предположила мама, когда в разговоре возникла пауза.

Баблюда помрачнела.

– Так. Вот что, дорогие мои. Давайте-ка на работу. Максимка здесь останется. Ему отдохнуть надо, замордовали психуяторами. Вот и чудится всякое.

– Мама! – Отец неодобрительно посмотрел на бабушку, но та его предпочла не заметить.

– Поспит в маленькой, завтра в школу отсюда пойдет. Максик, у тебя учебники с собой?

– Да, – соврал Максим. В ранце не было ни одного учебника на завтра.

Родители, мешкаясь в прихожей, собрались, все так же тревожно поглядывая на него.

– Ну вы тут, – попыталась слепить неуверенную фразу мама, но Баблюда ее успокаивающе погладила по плечу и громко щелкнула замком, как только те оказались на лестничной площадке.

Помолчали.

– Баблюд, а глюки так выглядят, да? Меня теперь в дурдом? – вяло спросил Макс. Он допивал кофе и смотрел сквозь стекла большого окна-эркера на солнечные искры в золотистых ветвях деревьев.

Баблюда молчала, стоя в прихожей. Потом очень медленно вернулась на кухню и крепко обняла мальчика. Макс почувствовал, что его колотит. Рыдания хлынули всепробивающей волной, не всхлипы, а полноценные завывания.

– Это все из-за Аришки, да? Я теперь сумасшедший? С ума так сходят? Я же так четко все видел! Я же зашел, я…

Макс не слышал, что Баблюда ему говорила, да и она это поняла и дала ему выплакаться. А потом тихо и твердо попросила:

– Ну, рассказывай. Давай, еще разок.

Макс рассказал все. Как поднялся в лифте. Как открыл дверь ключом (кстати, где он?), как увидел ее. Про пятна на обоях и даже про таракана, который мог по ней пробежать.

здесь нет пятен

Баблюда отхлебнула кофе, и лицо ее было очень грустным, прямо как тогда, год назад.

Вздохнула и тихо проговорила:

– Значит, все. Отбегалась.

Макс, немного успокоившись, настороженно молчал.

– Кто… отбегался?

– Да я, Максим. Я отбегалась.

Баблюда встала и подлила кофе в обе чашки – себе и внуку. Потом села и сказала:

– Да не псих ты, успокойся. И не привиделось тебе.

Макс понял, что сейчас он с этой загадкой не справится, и предпочел слушать дальше.

– Я тебе… расскажу одну историю. – Баблюда почему-то старательно избегала встречаться с ним взглядом. Сейчас она смотрела на ту самую фотографию, где они с дедом чему-то широко улыбались. – Занятную историю. Только ты мне пообещай, внучок, что родителям или еще кому-то пересказывать ее не будешь. Не стоит. К тому же тебя и так по докторам таскают… А тут и вовсе в лечебницах сгноят.

Макс быстро кивнул. Ее истории он готов был слушать всегда. Особенно сегодня.

Баблюда взяла рамку с фотографией и поставила ее на стол. Затем отворила толстую дверцу древнего секретера, выполнявшего на кухне роль буфета, и вынула еще одно фото. Тоже с дедом, черно-белое. На ней они были гораздо моложе, обоим едва за 20. И дед здесь куда худее, с заостренным носом, совсем коротко стриженными волосами и запавшими глазами-пуговками. Он тут был похож на своего сына дядю Пашу, отцова брата. Макс, видевший его один раз в жизни, лет шесть назад, навсегда запомнил ощущение животной опасности, хотя дядька после этого плотно и надолго уехал на зону. Они не улыбались на фотографии, они просто смотрели в объектив, он – с наглостью и угрозой, она, прижатая к нему, – испуганно.

Поставила две фотографии рядом и развернула их к Максу.

– Мы с дедом поженились в 61-м. Я только отучилась, он только из армии. Тогда не было вот этого… Встречаться, женихаться. Ну у нас не было. Как-то быстро прилипли. Хотя цветочки он мне тогда красивые подарил… И духи, вонючие такие, но радовалась я… Наглый был, конечно. А я дура малолетняя… Оттого и беременная сделалась очень быстро. Пашкой, дядей твоим. Отец-то уж потом появился, через восемь лет только. Квартира эта нам досталась от его отца – важный полковник был, при царе усидел, потом при Сталине. Его рак скрутил почти сразу после нашей свадьбы, мы сюда и переехали.

Макс понял, что ее голос напоминает ему голос дикторов из тех самых документалок – отстраненный, немного суховатый.

– Пил он, уже когда мы встретились. А избил впервые – через полгода после свадьбы. Некоторые в силу входят постепенно, вкус никак не распробуют или боятся чего. А вот Володя мой бил сразу, страшно. Точно бил, по почкам, по животу. Без зуба осталась.

Баблюда помолчала.

– Я ему тогда суп не сварила, а он с ночной смены, выпимши. По этому самому полу катал и ногами, ногами все больше.

удары тела

– Так и повелось. Уйти некуда. Пашка маленький, Володька на хорошем счету, хоть и закладывал. Я, знаешь, не сразу поняла, что мразь опаснейшая, болтливый на людях, улыбчивый. По струнке ходила, паркет трижды в неделю скребла. Денег у нас было хрен да маленько, но суп и второе я готовить уже не забывала никогда. Ну почти. – Она усмехнулась.

Макс присмотрелся, но не увидел ни намека на слезы в спокойных глазах, окруженных морщинистым пергаментом кожи. Взгляд был задумчивый, сухой, выцветший.

– Дальше он в запои начал уходить. Буквально – уходить. По нескольку дней дома не появлялся. Потом приползал, в говне, моче, водкой и бабами разит, жалкий какой-то, тут уж он не дрался, а я жалеть начинала, помню – причитала сильно. И вот как раз тогда я впервые и увидела, как окошечко открылось.

Баблюда словно собиралась с духом, чтобы выплеснуть нечто куда более тяжелое, чем то, что она уже рассказала.

– Год, кажется, 73-й. Помню, из магазина вернулась. Ноги страшно болели, в очереди долго стояла, но мясо взяла. Поднялась сюда, на этаж, на лифте. Он тогда