Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

– Не балуется! – отрапортовала Тамара Ильинична. – Секрет рассказала. Страшный, говорит, секрет. Мол, игрушку вчера мыла свою любимую, а папа и не видел. Запылилась, мол. Секрет, баба Тамара, ты, говорит, не рассказывай папе. – Старушка добро засмеялась. – Что у ней там за игрушка такая хоть?

– Мячик, – улыбнулся Костомаров. – Любит его очень. Тамара Ильинична, тут денежка наконец-то появилась, я завезу…

– Ни-ни, не изволь беспокоиться, никаких денег. – Он представил, как она замахала руками.

– Счета оплатить, – из вежливости настоял Костомаров.

Решил, что вечером оставит на столе, чтобы избежать церемонии отказа.

На обеде в полупустой столовой столкнулся с местным – бритый наголо суетливый мужик торопливо хлебал щи, но при виде Костомарова замедлился и махнул рукой: садись, мол.

– Это ты, чо ли, у нас на погрузчике? Там еще второй с тобой…

Костомаров кивнул.

– Слушай, так вы совсем без всего, что ли? Ни полетать, ни дом снести, ни хлеб посеять? Ничо не дали? Не засветило тебе Вспышечкой?

Мужичок смотрел в упор с нескрываемым любопытством, как школьник на перевернутую черепаху. Его можно было понять: таких, которым «не засветило», по всему миру с трудом набиралась сотая доля процента. Но к допросу Костомаров был не готов, оттого разозлился.

– Совсем, – буркнул он. – Ни мне, ни дочери. Еще вопросы?

– Пардон, братан, пардон. Слушай, ну пизде-е-е-ец. Вообще как-то. Как вы жить-то будете?

– Пока живем.

Местный хмыкнул в том смысле, что недолго осталось.

– А у тебя что? – поинтересовался Костомаров. Ответ его не особо интересовал, но молча есть тоже не хотелось.

Перед ним откуда-то сверху спланировала на белую скатерть пластикового стола тарелка щей: ее отправила по воздуху толстая повариха, стоявшая в другом конце зала. Сосредоточив надутое лицо, та аккуратно приземлила вдогонку два куска лежалого ржаного хлеба и алюминиевую ложку.

– О, у меня полный суперменский набор, – хвастливо заявил собеседник. – Сначала думал только лазеры из зенок, думал, сварщиком пойду, а – нет, и летать, и трамвай подыму, если что. Так что и работу любую могу делать. Летать вообще тащусь. Хошь, и тебя покатаю, только ты меня не лапай. – Он хохотнул.

– Класс. – Костомаров приступил к супу, который оказался на удивление вкусным. Снова взглянул на повариху – над той левитировала огромная кастрюля, а воздух между ладонью тетки и днищем кастрюли слегка дрожал. Подогревает.

Дядька взглянул на часы:

– Лан, погнал я, братан. Давай там, чо как…

Костомаров вяло махнул рукой, прощаясь.

* * *

К концу дня он был совершенно вымотан. Не находилось даже сил поддакивать Серёгину, который продолжал трещать без умолку, будто не отпахал только что смену. По этой ветке метро еще работало, поэтому они спустились в полупустое подземелье – до центра было всего минут сорок. Костомаров вдруг вспомнил:

– Слушай, Серёгин, а к тебе на дачу можно приехать? Малая у меня больно зверей любит. Да и воздух свежий не помешает.

Тот прямо завибрировал.

– О чем речь! Само собой! Шашлык организуем! Посидим! Только с собачкой моей аккуратно… – Он сделал паузу, потом будто отогнал какие-то мысли. – Но вас-то мой Кербуша не тронет, я ж говорю: хороших людей за версту. Твоя наиграется.

– Тогда жди, – устало улыбнулся Костомаров. Он понял, что и впрямь хочет побыстрее выбраться из города.

В центре, где тучи уже исчезли и светило закатное солнце, они с Серёгиным разошлись: тому хотелось увидеться с сыном. «С тем, который сильный», – снова хохотнул Серёгин. И который теперь учился в недавно созданном Корпусе Защитников Отечества и дома почти не появлялся. А когда появлялся, подозревал Костомаров, с отцом особо не разговаривал: не о чем.

Зайка вышла квелая. Костомаров положил деньги на стол, сердечно поблагодарил Тамару Ильиничну, как делал это каждый раз, и взял маленькую детскую руку. До остановки шли молча. Потом Костомаров спросил:

– Чего делали?

– Пете мультфильмы показывала. Он сегодня плохо себя чувствовал. Плакал много. Только под вечер хороший стал.

А дома, после наспех пожаренной картошки и вечерней сигареты Костомаров просмаковал ритуальную мысль: «Вот и еще денек продержались». Ему приятно было представлять эту мысль в виде синего неонового знака, горящего у дороги. Знак в его воображении стоял через каждые несколько километров – в конце каждого дня.

Телевизор снова бормотал новости. У перуанцев стало полегче – «Смотри, Зайка, мама сейчас там». Камера выхватывала собранные нервные лица прибывших из разных стран в считаные часы летунов. Они постоянно что-то носили, поднимали, опускали. В воздухе висели сушилки – те, что горячим дыханием испаряли мутную воду с улиц маленького городка. Все они, судя по виду, смертельно устали. Костомаров почувствовал, что его кольнула жалость к ставшей такой далекой супруге. Интересно, а у нее правда кто-нибудь есть? Из этих…

– Можно открыть? – Зайка, оказывается, стояла перед ним, умоляюще глядя в глаза.

Тот, помедлив, кивнул, и она с радостным визгом понеслась к своей кровати, под которой стояла большая картонная коробка.

В коробке, поддерживаемый неизвестно какими силами, висел слабо светившийся шарик сантиметров двадцати в диаметре. Шарик был сине-зеленый, с рельефной бугристой поверхностью. Приглядевшись, можно было различить вокруг шарика слой из белесых клякс-облаков, а коснувшись их пальцем – почувствовать на его кончике влагу.

Но они предпочитали его не трогать.

Зайка смотрела на шарик завороженно, лишь иногда поднося ладони, – он источал ощутимое тепло. Костомаров тоже любил на него смотреть: круглый светящийся мирок-модель оказывал на него странный успокаивающий эффект. Они договорились его никогда не касаться, и даже после того как Зайка, играя, едва не воткнула в шарик ножницы, мысли забрать его у нее не возникало: шар был только Зайкин – и ничей больше. Появился у нее в комнате сразу после Вспышки – просто висел над кроватью, покачиваясь и крутясь, словно на магнитной подушке. Хозяйкой мира стала она – и это издевательское чудо заставляло Костомарова улыбаться. Главное, конечно же, защитить его от девочки с широко расставленными глазами. И ее от него.

– Не мой его больше, – улыбаясь, тихо попросил Костомаров. – А то будет плохо.

– Как знаешь? – Зайка удивилась, привычно исковеркав фразу. Прошлой ночью она вылезла из-под одеяла, взяла свою кружку и вылила на шарик пару капель воды – в то место, которое казалось ей грязным, прямо на крупную зеленоватую кляксу-стрелку, знакомую Костомарову по картам и школьному учебнику географии, куда-то в левый ее бок, там, где обычно пропечатана была надпись «Перу».

– Догадался.

– Плохо будет мне? – Зайка свела лопатки, от этого беспомощного движения у него всегда начинало жечь внутри.

– Нет-нет… Не тебе, – торопливо ответил мужчина, –