Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

еще нарядный был, красивый. Тут у меня авоська порвалась, что-то из нее выпало на пол, я в лифте собираю все это, ползаю, а они лифт открывают, заходят мимо меня, будто не видят. Пара, она и он. И идут будто от нашей квартиры. Воркуют между собой что-то. Мол, Людочка, да Володенька, да воробушек ты мой… Я наверх посмотрела – и чуть умом не тронулась.

Баблюда говорила уже словно через силу, потирая левую сторону груди.

– Я это была, Максимушка… Я там шла, а он рядом. Из нашей квартиры в наш лифт. Только я была не замордованная, а красивая такая, статная, нарядная, а он… Видно было сразу, что другой. Не такой, как мой Володя. Под ручку ее держит, улыбается открыто так, солнцем будто греет, и смотрит на нее… На меня то есть, ту… Как никогда не смотрел никто. Они дверцу лифта закрыли и уехали. Я сначала подумала, что умом тронулась. От побоев, может, бывает, подумала. Веришь – час сидела на лестнице и выла в голос. Все о Пашке беспокоилась: если меня в сумасшедший дом, то куда его?..

Голос Баблюды снова окреп.

– Это второй раз был, когда я еду ему не приготовила. Он вечером вернулся тогда. Еле выжила, но соседки отходили. Лежала два дня, рука сломана была, в животе что-то странное. Павлушка все рядом ходил, «Мама, почему ты болеешь?», хотя видел уже, откуда болезнь моя обычно приходит. Только в этот раз я будто во сне лежала, все вспоминала ту себя, другую, которую тот, другой Володя под руку вел в лифт. Меня так завистью пекло… Обидой. Что у меня не так и что жизнь моя не такая, как в этой галлюцинации. Я ведь решила, что привиделось мне.

Макс сидел не дыша. Красивое чужое, подумал он про себя. Очень красивое чужое. Которое никак нельзя взять, потому что это всего лишь сон.

– А примерно через годик, когда все уже забылось у меня – ну привиделось, посчитала, на солнышке перегрелась, – мой на неделю пропал. Два-три дня и раньше было. А тут неделя. Я начала больницы обзванивать, метаться, спрашивать дружков его. Но разрешилось все просто. Позвонили из морга и сказали, что нашли тело. С документами: без паспорта он не выходил. В помойке мог спать, а документ при себе имел. Я собралась ехать. В шоке сама, то ли плачу, то ли скулю, разговариваю непонятно с кем.

Баблюда медленно втянула воздух и так же медленно его выпустила, поморщившись.

– Не знаю, как это окошко открывается… Или дверь эта. И что это за ней такое. По телевизору говорят «параллельные миры». Но когда я лифт вызвала, там снова был он. Тот, хороший, параллельный. У него сумка была тяжелая. К стенке лифта прислонился и стоит. И в этот раз он меня увидел. Испугался страшно. Говорит: Людочка, что с тобой?.. Я-то ведь от его Людочки отличалась… Худая была, тощая, зубов недоставало: лечение страшно дорогое было – откуда у нас?.. А я стою ни жива ни мертва, и в голове одна мысль: не отпущу. Не отпущу ни за что. Вцепилась в него и потащила в квартиру, обратно, пальцы не разжимая, чтобы, не дай бог, не испарился куда.

Баблюда взяла рамку с черно-белой фотографией и положила ее на скатерть, припечатав ладонью.

– Так у меня появился он. Володя. Мой Володя. Пальцем ни разу не тронул. Душа в душу… Всегда и везде. Пока смерть не разлучит… Пашка, дядя твой, кстати, не заметил ничего. Ну подобрел папка. Только в кровать не ссался больше. Володя все удивлялся, как это я так поменялась быстро… Не помню, что я ему тогда наговорила: что напал на меня кто-то, что заболела я… И в морге что-то наплела, мол, не мой это супруг, мой вот живой, на смене сейчас, а вот паспорт у него украли на днях… Отбрехалась, в общем… Это я всегда умела.

Макс решился спросить:

– А ты не боялась?..

– Что окошко снова откроется? Что она свое заберет? Каждый день. Каждый день с утра и до ночи. И во сне. И всю жизнь.

Баблюда тяжело встала и начала протирать со стола.

– Только я ведь выведывала маленько у Володи, выяснила, как ему с ней жилось. Все с его слов, конечно, но не такая она была, как я. Неуступчивая, неласковая, заносчивая, крикливая. Я себя, Максимушка, успокаивала тем, что спасла его от нее. И себя. Что в шестеренках там что-то во Вселенной не так встало, а я по местам все расставила. Вот так-то… А потом отец твой, Лёнечка, родился. И о ней я старалась не думать. Как она там, одна. И как я с ней поступила. И как теперь уже она обзванивает морги. А теперь, стало быть, отмучилась она… – Баблюда замерла. – Может, и мне скоро…

Макс лежал на любимой своей кровати и смотрел в потолок, на котором раз в несколько секунд мелькали отсветы фар от проезжающих снаружи машин. Перед сном они почти не разговаривали: ему казалось, что бабушка жалеет о своем рассказе, и с разговорами не лез.

Зеленые цифры на старых электронных часах показывали 02:34. Попробовать считать слонов? Слоны… И цифры. Макс закрыл глаза.

авоська порвалась я помню пошатнулась перегрелась на солнце

А как оно открывается? Ну правда. Или у них обоих галлюцинации? Бред.

к стене прислонился и стоит

Макс сел. Догадка накрывала его медленно. Воздуха не хватало, потому что он перестал дышать, пытаясь охватить, понять, нащупать.

разве мы не забрали их тогда

Он начал натягивать валявшиеся джинсы, потом на ощупь нашел толстовку, замер, прислушиваясь к звукам вокруг и собственным мыслям. Баблюда, видимо, крепко спала в своей комнате или делала вид. Тишину нарушали только ее винтажные ходики.

Бесполезная Маша нам, допустим, не поможет. Ты просто закрыл глаза, солнце было слишком яркое, а ты слишком долго смотрел в телефон, вместо того чтобы смотреть на Аришу: у отца встреча, у матери заказ, у тебя вторая смена – и почему бы тебе с ней не посидеть? Закрыл глаза, не замечая, что она отошла, слишком далеко отошла, то ли собачку увидела, то ли кошечку, она же любила всех, и зверей особенно, и Зинаиду Семеновну, и слонов этих вязаных, которые почему-то стоят там сейчас, хотя ты помнишь, точно помнишь, как после похорон забирали их. Ты не видел, но очень хорошо слышал один металлический удар, а потом три удара об асфальт. И ты никогда, никогда не сможешь это забыть. Но есть цифры. Ты же помнишь цифры?

IV,