Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

Первая бабка, не сводя настороженного взгляда мерцающих голубым цветом глаз с Зайки, неудовлетворенно процокала:

– Ребятенка не одел, вон опять без свитера идет.

– Куртка теплая, Марь Пална, – заискивающе улыбнулся Костомаров, выматерившись про себя.

Впрочем, та уже не обращала на него внимания: следом за ними из подъезда выходила девушка Саша с девятого этажа, куда более ценная добыча для старушки с рентгеном, поскольку принципиально не носила белья. Это обстоятельство Костомарову в первый и единственный раз открылось по большой пьяни, вскоре после того, как Ленка от них съехала. С тех пор они с Сашей предпочитали не общаться.

– Застудишь! – гаркнула Марь Пална, но Саша предпочла ее не заметить, лишь прицельно плюнула в маленький подсолнух и твердо зашагала к автобусной остановке. Неокрепший стебель задымился.

– Проститутка, а, – в сердцах зашипела вторая старушка и начала заново растить свой обед.

У метро собралась толпа, поезда теперь ходили редко, люди либо предпочитали добираться самостоятельно по воздуху, либо пользовались услугами баржеводов, которые стоили недешево.

Одна баржа, сваренная из корпусов трех микроавтобусов, как раз заполнялась. Табличка на борту гласила: «Бутово – Киевская» Не отпуская Зайкиной руки – ей все было любопытно, и она, как всегда, вертела головой, – Костомаров поинтересовался у стоявшего рядом с баржей азиата:

– Почем?

– Взрослый двести, детский сто. Минут через пять поедем.

Костомаров замялся: денег до завтра оставалось совсем мало. Ленка все обещала, но не занесла.

– Миша! – послышался окрик с баржи. Костомаров обернулся.

На барже сидел Серёгин, как всегда радостно скалясь. Помятый, невысокого роста человек пятидесяти лет, они когда-то работали вместе на заводе, а теперь тот жил в соседнем корпусе. С вечной сигаретой: баржа была открытая.

Год назад Костомаров встреч с ним избегал, а встретив, старался не заметить или уйти поскорее. Тот постоянно травил бородатые анекдоты и сам же над ними смеялся, а еще имел суждения по любому поводу.

Теперь он стал единственным человеком, с которым было нормально: Вспышка тоже его обошла.

Костомаров кивнул, показывая, что услышал, и расплатился с баржеводом.

– Как жизнь молодая? – Как только они уселись на жесткие кресла, Серёгин выдал Зайке конфету из кармана засаленной спецовки.

– Шумим потихоньку. Нашел чего?

– Шабашку-то? Да, обещали на месяцок занять. Деньги хорошие.

– А с предыдущей чего? – Костомарова вопрос работы терзал давно.

Серёгин помрачнел.

– Знаешь, как теперь дома строятся? Берут штук двадцать-тридцать этих. – Он неприязненно кивнул на баржевода, который стоял далеко и слышать их не мог. – Загоняют на площадку. Сверху прораб летает, из самых сильных, чтобы лазером отпиздить, если что. Ну они какое-то там групповое поле создают, хер их знает… Дом на глазах растет. Наш ЖК, до Вспышки говорили, еще год строить будут. Вчера приехал – все уже стоит. Такие дела.

– Стройку тоже отобрали? – Костомарову сложно было в это поверить. – В уборщики, видимо, пора.

Серёгин усмехнулся:

– Убирать бабок ставят в основном. У меня в доме таких до черта, ни пылинки не пропускают. Летучие твари, видят все сверху, как кошки. Вчера одна с глузду съехала, шибанула дождем из доместоса на весь двор… Крику было… Правда, тут ей уже свои насовали, из экологов, которые воздух с почвой жабрами чистят.

– И куда ты теперь? – От разговора у Костомарова возникло ощущение духоты.

– Да с биржи позвонили, на склад в Одинцово бригада отказалась ехать, ну а правильно, хрен ли им, вон на маршрутках и то больше получают. Так что вроде поработаю там пару недель, как раньше, на погрузчиках. Ты, кстати, как с погрузчиками? А то поехали, они сказали, вдвоем даже лучше.

Костомаров задумался. Одинцово было далеко и с пересадками, но нутро подсказывало, что на заводе ему в ближайшее время ничего не светит: слухи о роспуске персонала ходили давно, особенно с тех пор, как в кабинетах руководства засели магнитные – суровые мужики и тетки, после Вспышки научившиеся создавать и гнуть металл усилием воли. Задним числом оформит отгул, если уж спросят. Серёгинская шабашка позволяла немного успокоить тревогу и развеять скуку.

И деньги. Очень нужны были деньги.

– А, поехали, – махнул он рукой в конце концов. – Только в садик заедем, Зайца сдадим. Семья-то как?

Серёгин слегка улыбнулся.

– Да чего, все при деле. Машка бухгалтер, как и была… В уме, правда, теперь все считает. Дети как в анекдоте, один сильный, другой умный. Один я нетронутый остался. Ну или тронутый, как и был. – Серёгин захихикал. Для смеха ему надо было всего ничего. – За собачкой ухаживаю, на даче у меня живет. Ты ж помнишь моего Кербушу, адов зверь. Вот ей на корм и зарабатываю.

Адова зверя Костомаров помнил. Огромный угольно-черный мастиф, который боялся грозы, но, по клятвам Серёгина, безошибочно определял «нехороших людей», и в такие моменты держать поводок надо было крепко.

Кто, согласно Серёгину, был нехорошим, оставалось не вполне ясным.

Зайка привычно жалась к руке: она не любила высоту, а водитель уже набрал народ и теперь примеривался для более удобного хвата громоздкой конструкции. Щуплый и невысокий, он залез под борт баржи и положил ладони на днище. Крикнул дежурное «Пристегнулись все!», и маршрутка стала подниматься вверх, навстречу дождю.

* * *

С халтурой на складе Костомаров не прогадал. Денег платили прилично, а с погрузчиком он умел обращаться давно, еще со студенческих времен. Их с Серёгиным развели по разным складам, и несколько часов он упивался отсутствием мыслей в голове, развозя паллеты с перемотанными полиэтиленом ящиками по стеллажам. Только в обед вспомнил: надо позвонить и узнать, как там Зайка.

Учреждение, в котором она училась, едва ли можно было назвать настоящим детским садом. То есть когда-то оно им и было, причем «центр» (помещение на половину этажа в маленьком купеческом доме у Смоленской) принимал на абсолютно безвозмездной основе только «особенных». Их осталось двое. Дети, которые после Вспышки проснулись ни с чем. Ни волшебного исцеления (Костомаров постоянно с обидой вспоминал танцующего мальчика, которого показывали в новостях и который никогда раньше не ходил), ни уж тем более способностей.

Зайка, при которой так и остались ее слишком широко посаженные глаза, плоское лицо, громкий смех и манера думать слишком медленно для нормального ребенка, сад любила. И Петя-аутист, умевший только мычать и дышать. Он жил в саду постоянно: обретшие суперсилу родители за ним не вернулись. А заведовала этим пансионом из двух провонявших кашей комнат Тамара Ильинична – старушка очень глубокого и неопределяемого возраста, единственная сотрудница «центра», которой, кажется, тоже некуда было идти. Или не хотелось. Ее Костомаров для себя пометил как надежную – хотя бы потому, что она продолжала